Луи де Берньер - Война и причиндалы дона Эммануэля

Не нахожу слов, матушка, чтобы описать ужас этой сцены. Девушку протащило по каменистой насыпи, весь левый бок ободрало – прямо кости видны. Она истекала кровью, а мы ничем не могли помочь; на сотни километров ни одной больницы, не говоря о скорой помощи или телефоне, чтобы ее вызвать. Девушка была в сознании и только беззвучно плакала два часа, пока не скончалась. Когда это произошло, все мы возблагодарили за нее небеса, но потом еще минимум два часа в вагоне стояли сплошной плач и истерический вой. Можно подумать, все мы были знакомы с мулаткой долгие годы, хотя на самом деле только и знали, что ее зовут Мария. Детей происшествие невероятно потрясло, у них даже не осталось слез, чтобы поплакать, прощаясь со мной.

Усадьба наша теперь напоминает покойницкую; когда вернулся, так тихо было кругом, и я понял: это оттого, что детей нет, никто не кричит, не дурачится, не ссорится по пустякам. Я пошел в детскую, сел на кроватку Пьера и заплакал в печали.

Матушка, я – будто необитаемая пещера, безлюдная пустыня. Когда я только приехал, энергия и вера в лучшее переполняли меня, я так хотел обустроить замечательную жизнь после того скандала из-за меня во Франции. В ту пору, еще до Произвола, здесь существовала по крайней мере видимость демократии и хоть немного культуры, напоминавшей о доме. Все-таки можно было съездить в столицу, послушать чудесный оркестр, увидеть хороший спектакль, прогуляться по улице, и побирушки-прокаженные со всех сторон не наседали. Хоть какое-то преуспевание было, а сейчас инфляция достигла двухсот процентов, и все деньги уходят на проценты по внешним долгам. Нынче государство просто обдирает свои активы, и все катится в никуда. Честное слово, матушка, Вы не поверите, какая тут неразбериха, прямо душа изболелась; элементарно необходимых вещей не купишь, и все мои планы механизации хозяйства отложены в долгий ящик; можно по несообразной цене приобрести оборудование в «Английском доме», но запчастей не найдешь. Люди здесь научились невероятно изворачиваться, что называется, только разведение кокаина и марихуаны и поддерживает крестьян на плаву, превращая в негодяев. Проститутки (простите, что о них поминаю) все моложе и моложе, а люди днем и ночью опасаются нападения и грабежа.

И все же, ma chère Maman, я по-прежнему вижу, какая это славная, какая романтическая страна. Даже луна здесь раза в четыре больше, чем во Франции, а птицы и бабочки неописуемо прекрасны и восхитительно красочны. Люди тоже одеваются ярко и вроде бы всегда веселы и смеются. Земля плодородна, тут есть даже изумруды и нефть, но, по-видимому, никому это не нужно. Все безвозмездно помогают друг другу, и притом ни один чиновник пальцем не шевельнет без подкупа. Ну как это увязать? Эти люди любят все человечество, но не задумываясь убивают друг друга.

Полагаю, сердце мое все-таки будет разбито, когда придется уезжать отсюда, а рано или поздно придется. Мне очень здесь нравится, я пятнадцать лет трудился не покладая рук, улучшая в меру сил здешнюю жизнь. Мне даже удалось сохранить любовь к Франсуазе, которая так и не простила мне, что я – не Жан-Мишель, и так часто заставляла меня горевать. Мне ненавистна мысль, что, возможно, придется оставить ее тело в этой земле. Матушка, если она умрет, а я кожей чувствую, это скоро случится – нет-нет, не прищелкивайте языком, не упрекайте меня в болезненной впечатлительности, – я решил продать все, что имею, – но кто купит землю, куда вот-вот придет война? – и вернуться во Францию с фобом. Эта страна, которую я полюбил и даже, бог знает как, научился уважать, причиняет мне слишком много горя, и я более не могу терпеть ее жестокости. Когда умру, матушка, хоть тело мое и будет, надеюсь, упокоено во Франции, сердце останется здесь.

Не знаю, получите ли Вы это письмо. Здесь марок уже не купишь, приходится отдавать письмо и деньги на марки машинисту поезда, который идет через Чиригуану. Не уверен, можно ли в наши трудные времена положиться на честность машиниста.

Целую Вас много раз и всегда помню.

Ваш сын

Антуан.

P.S. Только что слышал взрыв. Что бы это могло быть?

18. «Народно-освободительные силы» одним ударом ставят в тупик «Народный авангард» и национальную армию

В четверг, 14 марта, сильно уставший, покрытый серой пылью и обливающийся потом крестьянин верхом на муле прибыл в засекреченный лагерь «Народно-освободительных сил», располагавшийся в маленькой долине; туда вело только узкое ущелье, постоянно бдительно охранявшееся.

Долину окружали отвесные каменные стены; партизаны подсмотрели за местными дикими козами и знали, как покинуть долину и уйти в горы скрытно, чтобы никто не смог преследовать. Имелся план и на случай неожиданного вторжения войск в долину: перестрелять солдат сверху и взорвать проход в ущелье, для чего в стратегических целях там заложили два бочонка с динамитом. Динамит партизаны, представившись золотоискателями, приобрели в Государственной инспекции рудников. Они предъявили документ на «месторождение», состряпанный одним партизаном, который некогда служил юристом, и предложили чиновнику пожизненную выплату пяти процентов от доходов в обмен на солидные бесплатные поставки динамита. В основном динамитом проделывали дыры в стенах банков, чтобы добыть деньги для выплаты «пяти процентов», а остаток шел на нужды революции.

«Народно-освободительные силы» состояли, по большей части, из подрывников, тогда как, допустим, «Народный авангард» преимущественно устраивал засады, «Народно-освободительный фронт» занимался, главным образом, похищениями, «Фронт народных действий» специализировался на шантаже и вымогательстве, а эсеры – на убийствах влиятельных лиц. Видимо, «Народно-освободительные силы» выбрали свою специальность потому, что она – одна из самых безопасных; не так уж рискованно: заложил бомбу и отошел подальше. Наверное, им не приходило в голову, что нельзя облегчить положение масс, взрывая инфраструктуру, мучительно медленно строившуюся для этих самых масс на крохи из государственного бюджета. Как ни парадоксально такое поведение, партизаны действовали по общему правилу, применимому к человечеству в целом. Вот оно: люди всегда полагают, что предмет, в котором они хорошо разбираются, вообще крайне важен. Партизаны «Народно-освободительных сил» были знатоками подрывного дела, и потому считали свое занятие решающим.

В горной долине, где расположился отряд, рос густой лес, протекали ручьи, и партизаны вели жизнь аркадской простоты и отдохновения, выходя на задание, едва кого-нибудь посещала идея, что бы еще взорвать. Старый крестьянин на муле, партизанский «соглядатай» в Вальедупаре, явился с отличным предложением и пошел прямо к командиру отряда, которого подходяще звали Кувалда.

Одно время он партизанил в Аргентине, но сбежал, когда террор генерала Виделы вышел из-под контроля своего руководителя, и «пропали» все, на кого падала хотя бы тень подозрения в сочувствии к левым. Кувалда убедился, насколько бесплодна партизанская война с дисциплинированным, многочисленным, безжалостным и фанатичным противником, а потому прибыл сюда, чтобы воевать с более уязвимым неприятелем – многочисленным, безжалостным и фанатичным, однако недисциплинированным и неумелым. Он гордился, что внешне очень похож на Эрнесто Гевару: мягкий взгляд и черная борода, не столь буйная, как у Фиделя; это сходство с Че внушало окружающим сердечное уважение и беззаветную преданность. Многие старались подражать итальяно-аргентинскому выговору и развинченной походке командира.

Крестьянин рассказал Кувалде, как один солдат говорил в баре, что их батальон посылают усмирить бунт в окрестностях Чиригуаны и что они разобьют лагерь в саванне на северном берегу Мулы. Крестьянин сказал:

– До Чиригуаны отсюда ведь рукой подать, а там наверняка найдется этакое, что взорвать можно.

Кувалда тотчас сообразил, что это за «этакое», и отправился искать двух самых опытных подрывников.

Он нашел их на берегу речки, где они, опустив ноги в воду, серьезно и увлеченно беседовали об афродизиаках.

– Говорю тебе, – уверял один, – она мне целый месяц не давала продыху…

– Это что! С меня одна так два месяца не слезала, я чуть не помер!

– Эй, вы! – перебил Кувалда, подойдя к ним сзади и приобняв за плечи. – У меня для вас работенка.

Он подробно объяснил, какова она, и вечером подрывники, нагрузив ослика динамитом, двинулись по ущелью.

– Удачи вам! – крикнул часовой.

– Да чего там, – ответил один. – Дело-то плевое.

– Все равно, ни пуха, ни пера! Если попадется девчонка, которой невтерпеж, впарь ей разок за меня!

– Вот еще! Чего это я буду награждать ее твоим трепаком?

– Ладно! Пусть она тебе свой подарит!

Примерно тогда же Гонзаго, Рафаэль, Томас и Мария, ослица генерала Фуэрте, отправлялись за выкупом дона Хью – тот должен был назавтра привезти деньги. Планировалось залечь в кустарнике неподалеку от моста и понаблюдать несколько часов до появления дона Хью и после того, как он оставит деньги. Тогда они наверняка не попадут в засаду, увидят приезд и отъезд Эванса и удостоверятся, что он один.