Леон Юрис - Суд королевской скамьи, зал № 7

Мама всегда говорила мне: „Эйб, если ты не можешь сказать ничего приятного, то лучше промолчи“. Так вот, я не хочу много говорить о тех годах, что провел в этом роскошном сумасшедшем доме.

Я люблю кино и верю в него. Голливуд может похвастаться высочайшей, нигде больше в мире не существующей концентрацией талантов, а не только вылощенных жуликов и квази-мини-актеров. Но все они отличаются полным неуважением к писателю, к автору, к слову. Из-за этого их замок, выстроенный на песке, в один прекрасный день рухнет. Так им и надо — пусть их кости валяются в Долине смерти, высушенные палящим солнцем.

Сегодня мне нелегко хранить достойное молчание, имея полную возможность отомстить. Правда, я считаю, что использовать пишущую машинку в качестве орудия личной мести — большой грех, и писатель, который его совершает, сам опускается до уровня своих мучителей. Тем не менее я все же не святой. Я имею полное право писать свою автобиографию. Та часть ее, где говорится об этих годах, уже написана и хранится в надежном месте. Все до единого монстры, которых я там встретил, живы в моей памяти. Так что пусть трепещут. В конце концов последнее слово останется за Эйбом Кейди.

За те десять лет, когда я делил свое время между Англий и Голливудом, родители Саманты скончались. Мне их не хватает. Они были симпатичные люди и хорошо относились к моему отцу.

Мне удалось нанять хорошего управляющего, который не дал Саманте довести Линстед-Холл до полного разорения. После двух подряд фильмов, имевших большой кассовый успех, у меня в банке кое-что было, и поместье удалось вытащить из долгов. Могу сказать, что испытал злорадное удовольствие, когда сказал своему голливудскому агенту, куда он может засунуть свое очередное предложение.

Я вернулся к тому, что должен был делать с самого начала, и начал новый роман, твердо решив не повторить ошибок, которые сделал в „Партизанах“».

13

— Я сегодня приду домой пораньше, дорогая, — сказал Дэвид Шоукросс по телефону жене. Его голос буквально дрожал от волнения.

— Что-нибудь случилось, Дэвид?

— Ничего не случилось! Все прекрасно! Я только что получил новую рукопись Абрахама!

Не прошло и часа, как Шоукросс выбрался с заднего сиденья своего «ягуара» и пронесся мимо шофера. Лоррейн встретила его в дверях.

— Смотри! — сказал он, показывая ей картонную коробку. — Клянусь Богом, я ждал этого больше десяти лет. Временами даже думал, что так и не дождусь. Выключай, к дьяволу, все телефоны. Никаких звонков, никаких помех.

— Все готово, дорогой.

Вокруг его кресла были уже разложены блокноты, остро заточенные карандаши, табак, виски, лампа, повернутая как надо, очки для чтения. Пока она расшнуровывала его туфли и надевала ему домашние тапочки, он уже нетерпеливо вынимал из коробки объемистую рукопись больше чем на тысячу страниц. Изо дня в день, из месяца в месяц ему, словно на конвейере, приходилось читать посредственные сочинения, и после них новая книга Кейди была царским подарком. Лоррейн уже много лет не видела его таким радостным и возбужденным.

Абрахам Кейди. «То самое место». Роман.

Она задремала, читая в постели журнал, и проснулась далеко за полночь. Стояла необычная тишина. Обычно, читая рукопись, Дэвид возмущался вслух, когда ему что-то не нравилось, или разражался смехом, или как-нибудь еще громко реагировал на прочитанное. Сегодня из кабинета не доносилось ни звука.

Она накинула халат, подошла к двери кабинета и тихо постучала. Ответа не было. Она осторожно открыла дверь. Кожаное кресло было пусто, рукопись прочитана почти до конца. Дэвид Шоукросс стоял у окна, сцепив руки за спиной.

— Дэвид?

Он обернулся. Лицо его было бледно, глаза слезились от усталости. Он медленно подошел к своему столу, сел и закрыл лицо руками.

— Что, очень плохо?

— Сначала я не мог поверить своим глазам. Это кто угодно, только не Абрахам. Я говорил себе: это он водит нас за нос. Скоро покажет себя настоящий Кейди.

— А в чем дело?

— Это прекрасно написанная порнография ради порнографии. Раньше Абрахам всегда писал грубовато, не стесняясь отводил душу и брал читателя за живое своей энергией. Но в Калифорнии он многому научился. Теперь он пишет гладко, бойко и элегантно. Эта книга — гнусность, но главная трагедия в том, что она станет бестселлером, и за ее экранизацию заплатят бешеные деньги. И критики тоже будут в восторге… в ней для этого достаточно грязи.

— Но почему? Почему же?

— А почему все они рано или поздно начинают переносить на бумагу свои постельные упражнения? Потому что их, черт возьми, соблазняют деньги. Теперь, когда не осталось никаких моральных преград и все стало дозволено, они публично занимаются онанизмом под видом творческой свободы и чистого искусства. Это просто банда алчных проституток. И критики — такие же сволочи и прохвосты. Просто умереть хочется…

Он устало отошел от стола и растянулся на диване. Лоррейн поняла, что сегодня ему не заснуть. Она накрыла его халатом.

— Тебе чаю или коньяку?

— Нет, спасибо, дорогая.

— Ты будешь ее печатать?

— Разумеется. «Шоукросс Лимитед» имеет честь объявить о возвращении в литературу этого замечательного таланта — Абрахама Кейди…

— Дэвид, Абрахам звонил. Ему не терпится узнать твое мнение. Он приехал из Линстед-Холла и хотел бы завтра увидеться с тобой.

— Да, тянуть с этим не стоит. Позвони утром в контору и скажи, что я буду работать дома.

— У вас измученный вид, — сказал Эйб. — Столько проглотить за один присест… Мне понадобилось целых три выходных, чтобы это написать, — пошутил он. — Ну что, Шоукросс, каков ваш приговор?

Шоукросс пристально посмотрел через стол на Кейди. Тот выглядел и был одет так же, как писал, — элегантно.

— Мы выпустим ее осенью, — сказал Шоукросс. — Я звонил в Нью-Йорк и договорился с твоим американским издателем.

— И о чем вы договорились?

— Я посоветовал ему выпустить в Штатах первое издание тиражом в сто тысяч. Я заказываю бумагу на пятьдесят тысяч.

Эйб, вцепившись в край стола, перевел дух и покрутил головой.

— О Господи. Я не думал, что она настолько хороша.

— Нет. Она настолько плоха.

— Что?

— Ты говорил мне, что хотел бы в этой жизни делать три вещи: писать, летать и играть в бейсбол. Насколько я понял, ты не способен ни на то, ни на другое, ни на третье.

Эйб вскочил.

— Вы просто ханжа. Я так и знал, что об этом зайдет речь. Ваша проблема, Шоукросс, в том, что вы отстали от двадцатого века.

— Абрахам, ты можешь устроить мне любую сцену, ругать меня как тебе будет угодно, но, ради Бога, не пытайся оправдать эту макулатуру.

— Черт возьми, вас никто не обязывает ее печатать!

— Если ты не имеешь ничего против того, чтобы быть проституткой, то почему бы мне не посутенерствовать?

Лицо Эйба побагровело. Он потряс кулаком под носом у Шоукросса, весь дрожа от яростного желания ударить его, но потом воздел руки вверх. «Черт возьми, это же все равно что ударить отца».

— Ты причинил мне ужасную боль. Другие писатели, которые пошли по этой дорожке, меня не удивляли, но от тебя я такого не ожидал. Если ты хочешь пойти с этим в другое издательство — пожалуйста, я тебя не держу. Я найду тебе шустрого молодого редактора, который скажет тебе все, что полагается: какие новые горизонты ты открыл, какой гладкий и четкий у тебя стиль, как великолепно ты лепишь характеры и закручиваешь сюжет…

— Стойте, стойте. Может быть, я и в самом деле немного перехватил, но это сейчас в самой моде. Господи, если бы я только мог вырваться из Линстед-Холла!

— Ты не хочешь сказать, что в этом выкидыше повинна Саманта?

— Отчасти. И не так уж мало, черт возьми! Она говорит — не пиши мрачно, Эйб, людям хочется посмеяться. И эти проклятые лошади, которым только подавай сена. Если бы у меня была женщина, готовая пойти на жертвы, я бы, может быть, рискнул написать что-то другое. Ну хорошо, Шоукросс, вы выложили мне все, и я в нокауте. Но я боялся написать еще что-нибудь вроде «Партизан».

— Той книгой я гордился. Она дорого обошлась нам обоим, но тебе, кажется, дороже, чем мне. Тебе она стоила мужества и злости.

— Черт возьми, вы говорите словно какой-нибудь профессор литературы. По-вашему, писатель должен голодать?

— Ты испуганный человек, Абрахам, и пишешь ты, как испуганный человек.

Эйб сел и низко опустил голову.

— Вы правы. Десять лет в этом городе кошмаров. Господи, как я хотел бы писать! Вы меня, конечно, презираете.

— Я не могу не любить своего сына, — ответил Шоу-кросс. — Надеюсь, что в тебе еще что-то осталось и ты способен презирать сам себя.