Макар Троичанин - Вот мы и встретились

- Ты что, издеваешься? – завопил Влад. – Сама предлагаешь, сама и отвергаешь! Как тебя понимать?

- Она смеётся над нами, идиотами! – подвыл и Стас.

- Уймитесь! – председательствующая не намерена была выпускать собрание из-под жёсткого контроля. – Вы что? Где вы видели, чтобы было 100% «за»? У нас не Северная Корея, даже 60-70% вызывают недоверие в легитимности голосования, подозрения в подтасовках. В демократических странах как? Там 48 на 52% - нормально, полнейшая демократия. А если, не дай католический бог, две трети выскажутся «за», то никто и никогда из оставшейся трети не поверит такому голосованию. Демократия в том и демократия, что половина с половиной не могут договориться. Наши 80% - явно сверх демократии.

- Тогда я, - встал, наконец, с измятой сигаретой в подвижных нервных пальцах Влад, - категорически протестую против нашего подтасованного голосования и,  если его не отменят, буду курить до посинения. Даёшь переголосование! – выкрикнул оппозиционер и решительно направился в Болотный тамбур.

- Я с тобой, брат! – с надрывом вскричал Стас и стал протискиваться следом между ногами сидящих.

- Стойте! – председатель избирательной комиссии настроена была незамедлительно довести первое дело до конца. Мы идём на компромисс. Переголосовываем: кто за представленный и одобренный всеми кодекс гастролей? – и подняла руку. – Кто против? – с ехидным смешком Пирамидона и заблестевшими от удовольствия досадить диктаторше глазами Алёны против проголосовали четверо. – Ясно, - констатировала избирательная комиссия: - три – за, два – против, принято единогласно. Запиши, оформи и отдай для утверждения Чурову, - приказала руководителю, - и идём дымить, - забыв, что обещала ознакомить труппу с репертуаром.

- А ты мне всё больше нравишься, - похвалил соратницу Плаксин в тамбуре, приглядываясь к ней словно к незнакомке.

- Мерси, - Мария Сергеевна совсем не ожидала от трагика даже такого скупого комплимента.

- Сколько мы уже вместе? – для него, состарившегося на сцене, время давно потеряло счёт.

- Да уж скоро за десятку перевалит.

- Ого! – удивился Плаксин. – Изрядно. А я тебя и не знаю толком.

- А для меня Мария Сергеевна, - несмотря на старшинство в возрасте Влад всегда называл её по имени-отчеству то ли уважительно, то ли сохраняя дистанцию, - всегда была склочной бабой, нарочно цепляющейся к Аркадию и затягивающей рабочее время. После сегодняшнего – не так.

Склочница удивлённо взглянула на плохо знакомого моложавого мужчину, занимающегося не настоящим мужским делом.

- Тебе надо менять профессию, - посоветовала жёстко.

- Знаю, - не стал вставать на дыбки Влад. – Каждый сезон уговариваю себя и никак не могу уговорить. – Он выдохнул длинную струю дыма. – Затягивает актёрство как спортсменов, готовых мантулиться до икоты. Причём, чем меньше таланта, тем сложнее остановиться.

-Точно, - подтвердил ветеран Плаксин, - уже знаешь, как надо, но не можешь так, как надо.

- Да я не про тебя, - извинился тамбурный исповедник.

- А я и не в обиде, - отмёл извинения патриарх сцены, - ты прав: уходить надо вовремя – тогда, когда овладело равнодушие. Но человечишка слаб, особенно артист. Преклоняюсь перед Магомаевым и Атлантовым, а сам – не могу. Потому и глушу совесть водкой.

- Я тоже уйду после этих гастролей, - совсем уж неожиданно объявил Стас. – Уйду в музыку.

Мария Сергеевна окончательно опешила от последствий своей краткой режиссёрской деятельности.

- Да ладно вам! – пожурила слабых мужиков. – Совсем раскисли. – Она знала, что для артистов крайние душевные состояния типичны и не особенно поверила в истинность намерений соратников по лицедейству.

Вернувшись в вагон, она присела в проходе, напротив Алёны, уткнувшейся в небольшой томик Ахматовой.

«Есть в близости людей заветная черта,

 Её не перейти влюблённости и страсти, -

 Пусть в жгучей тишине сливаются уста,

 И сердце рвётся от любви на части», - припомнила вслух Мария Сергеевна когда-то поразившее её четверостишие печального до беспросветности стиха, как будто поэтесса заглянула ей в душу.

Алёна оторвалась от книги и внимательно взглянула на неприятную женщину, с которой надо будет притворяться на сцене, да так, чтобы зритель уверовал, что они и в жизни близкие подруги.

- Не верится, чтобы вам могла нравиться Анна Андреевна.

Мария Сергеевна снисходительно улыбнулась – она давно уже перестала играть в девчачьи игры «нравится - не нравится».

- Ты права, - согласилась с максималистским утверждением юного дарования, не обтёсанного ещё закулисными жерновами, - для меня и впрямь уже не существует творческих авторитетов, их угробил, размазал по грязи лжи театр, - но, помолчав и подумав, всё же поправилась: - Кроме, пожалуй, Чехова.

Алёна захлопнула книгу, бросила на столик.

- Вы такая, потому что завидуете Аркадию Михайловичу и Елизавете Авраамовне.

- Завидую? – удивилась Мария Сергеевна, не подозревавшая в себе такой слабости, но, чуть подумав, опять согласилась: - Ну, что ж, пожалуй, и в этом ты права: мне, как и всякому человеку, конечно, свойственна зависть как самое сильное чувство. Но учти, что она бывает двоякой: злой и доброй. Ты какую имеешь в виду?

- Злую, конечно! – вызывающе выпалила поклонница Аркадия и Елизаветы.

- И напрасно, - завистница не огорчилась её признанием. – Меня абсолютно не колышет, как Аркадий Михайлович опошляет классику, а Елизавета Авраамовна играет не душой, а телесами. А вот по-доброму я им всё-таки завидую. Завидую тому, что они имеют возможность делать то, что хотят. Давай-ка не будем ссориться и злиться друг на друга и выяснять заискрившие взаимоотношения, нам делить-то нечего, мы – равны. – Мария Сергеевна перешла на своё место и улеглась, подложив руки под голову.

Пришли оживлённые мужчины, извлекли НЗ.

- Маша? – вопросительно окликнул Плаксин.

- В ауте, - она села, - только чай.

- А мы решили прикончить, чтобы не смущала в связи с сухим законом.

Когда же все успокоились и улеглись, укачиваемые не торопящимся в северную ночь поездом, Мария Сергеевна, закрыв глаза, снова и снова перебирала в памяти суматошные подготовительные дни к авантюрным гастролям обречённых на провал отщепенцев и всё больше склонялась к упрощённой мысли: будь, что будет! Да и не это её беспокоило, а сердечко саднило что-то другое. И вдруг догадалась: телефонный разговор! И даже не он, а то, что по её вине встреча не состоялась. Не состоялась потому, что она не захотела, а не захотела потому, что… вот, в этом-то и надо разобраться. То, что она дура несусветная, ясно и последнему шизику. Чего замандражила-то? А теперь, двойная дура, жалеет. Надо, надо было всё же близко столкнуться и понять, что искры из их взаимоотношений не высечешь, что все так ожидаемые разговоры – тление чувств и больше ничего. Да и какие могут быть чувства, когда они и виделись-то разок, да и то в ненормальном обличии: он – в шерсти, а она – без причёски и макияжа, в затрапезной одежонке. Нет, надо было встретиться, рассмотреть хорошенько друг друга, высказаться и разбежаться навсегда: он – на восток, она – на север. А что, если бы вспыхнуло пламя? Что тогда? Наверное, не зря ей припомнились остерегающие ахматовские строчки:

«Есть в близости людей заветная черта,

Её не перейти влюблённости и страсти…»

Её черта как китайская стена проходит через театр, его – через таёжную геологию, они параллельны и никогда не пересекутся и не сольются, никогда…

 «И дружба здесь бессильна и года

Высокого и огненного счастья…»

Да, «душа должна быть свободна и чужда медлительной истоме сладострастья», и на этом закроем последнюю страницу недописанного приключения.

Конечно, притягивает в нём таинственная неизвестность человека не её круга: геолог, тайга, горы, океан, камень… Как же она в суматохе забыла взять с собой оберег? В Иване Всеволодовиче масса достоинств: большой, основательный, умница, добряк, хозяйственный, уравновешен, хотя и фантазёр… можно и дальше перечислять, но все достоинства перевешивает один-единственный недостаток: бродяга. Для него город – тюрьма, замок Иф, а она – плохой надзиратель: сбежит. Ей – в тайгу? Исключено! Или актриса, или жена, совместить эти роли не удастся. Значит, быть ей вечной бобылкой, замужем за театром. И жить одной, в ночной тоске, ой, как не хочется! Рвать черту, рубить стену? Нет, надо повременить. Так что, дорогой Иван Всеволодович, прощайте, не поминайте лихом! Хотя, почему сразу и замуж? Можно ведь и так встречаться изредка, когда удастся, не ущемляя свободы. Для актрисы – только так. Может, ещё раз брякнуть, поболтать по-дружески без острых углов? Разве нельзя остаться друзьями между двумя стенами. Нет, ему нужна нормальная сидячая баба, и нечего пудрить мозги хорошему человеку. Хватит, пора переключиться на другой канал. Она повернулась лицом к стене, пытаясь заснуть.