Збигнев Ненацки - Раз в год в Скиролавках

— Хорошо тут, — сказал священник Мизерера и снял с плеча свое ружье фирмы «Збройовка». Порваш же, увидев неподалеку толстый ствол вывороченной сосны, поскорее смел с него шапкой снежный покров и сел, поставив ружье между колен и ища в кармане тулупа спички и сигареты. А поскольку тут же, возле дороги, по которой они пришли, рос старый сосновый бор, а с другой стороны расстилался десятилетний молодняк, священник Мизерера, как ловчий, счел уместным приказать Порвашу:

— Не могли бы вы сбегать в те кусты и выгнать к нам сюда какое-нибудь создание Божье? Мы договорились считать добычу общей.

— Дураков нет, — невежливо ответил Порваш. — Насыплется мне снегу за шиворот, а от вас получу только «Бог воздаст».

Священник уже открывал рот, чтобы укротить нахального художника, но комендант Корейво, который всегда и везде чувствовал себя при исполнении обязанностей, миролюбиво предложил:

— Закурим, панове. Сделаем перерыв на сигаретку.

Вскоре клубы дыма окутали головы писателя, доктора, коменданта, а также художника Порваша. Священник Мизерера и лесничий Турлей, как некурящие, отодвинулись в сторону, чтобы их не коснулись ядовитые испарения никотина. — Эх, снег, снег, — произнес лесничий Турлей. Порваш утвердительно качнул лисьей шапкой:

— Вы правы. Нет ничего хуже, чем свежий снег. Когда-то я пробовал использовать самые разные краски, начиная от титановых белил, и все же ни разу мне не удалось передать настоящей белизны свежего снега. Вот и тут, где мы сейчас сидим, она как будто чуть розоватая из-за солнца, а дальше, в глубине молодняка, у нее цвет голубоватый, с оттенком парижской лазури. Правду сказать, ни один художник не пользуется белилами для передачи снега, и неизвестно, почему разные глупцы говорят, что снег белый. Правда, нет на свете ничего белейшего, чем снег, но на картине снег не может быть абсолютно белым.

— Понимаю вас, — вежливо поддакнул Корейво, осторожно стряхивая пепел, который упал ему на полу кожуха. — Снег доставляет много хлопот. Один раз к нам обратился продавец киоска с известием, что его складик ограблен. К сожалению, в тот вечер шел небольшой снег, а следов на нем вор не оставил. Мы провели учет в киоске и нашли недостачу на сумму в десять тысяч злотых. Взялись мы за киоскера и обвинили его в краже. А все потому, что снег шел слишком недолго.

Отозвался доктор Неглович:

— Медицина знает разные случаи. Интенсивная белизна снега приводит к конъюнктивиту. Если вы думаете, что легко вылечить конъюнктивит, то вы ошибаетесь. Разные бывают конъюнктивиты, и по-разному их надо лечить. Если конъюнктивит хронический, а очень часто он бывает хроническим, так как не каждый человек отдает себе отчет, что болеет конъюнктивитом…

— Что там конъюнктивит, — прервал его лесничий Турлей. — Дети Поровой снова бегали вчера босиком по снегу. Я сам видел. И вы думаете, доктор, что они схватят насморк? Ничего с ними не случится. А другой ребенок нос высунет за порог избы, снегу маленько ему в башмаки насыплется — и тут же умирает.

— Вы правы, — согласился священник Мизерера. — С детьми бывает по-разному. Спрашивал меня не так давно на уроке закона Божьего такой маленький мудрец: идет ли снег в Вифлееме? Если в Вифлееме снега нет, то почему сыну Божьему было так холодно, как об этом поют в колядках? Я ему говорю: иди, ляг голый в сарае даже летом и увидишь, будет ли тебе тепло.

— Хорошо вы ему сказали. Очень хорошо, — захихикал художник Порваш. Когда я шел вчера по селу, то какой-то маленький паршивец спрятался в кустах на кладбище и кричал: "Художник от слова «худо». Ну, показал я ему этого художника.

— А чей это был мальчик? — заинтересовался священник. — Поровой. Конечно же, Поровой, — сплюнул в снег Порваш. — А потом доктор скажет, что у меня нет совести, потому что дети Поровой бегают по снегу босиком. Священник громко втянул в легкие воздух, а потом так же громко выдохнул его из легких. Подтверждались подозрения, которые он с давних пор в себе носил.

— Вы, доктор, — строго обратился он к Негловичу, — не должны выходить за пределы своей компетенции. Разве я говорю лесничему, какие деревья он должен вырубать, а какие сажать? Или разве говорю писателю Любиньскому, как создавать книжки? А вы все время занимаетесь чьей-то совестью. Для этого здесь я, и никто иной в нашей околице. Каждый из нас с большим трудом и самоотдачей получил соответствующее образование и обладает соответствующей квалификацией в своей профессии и призвании.

Доктор Неглович добродушно улыбнулся, потому что он и не собирался вступать в споры со священником. — Меа culpa, — сказал он примирительно.

Но священник еще два раза громко выпустил из легких воздух, прежде чем отозваться так же примирительно:

— Absolvo te, доктор.

Эти слова заинтересовали коменданта Корейву, который был человеком, охочим до науки.

— Знание латыни — не худшее дело, — вмешался он с иронией. — Но возьмем, к примеру, знание Уголовного кодекса. Бьюсь об заклад, что ксендз даже не догадывается, какое содержание кроется за такой невинной на первый взгляд цифрой: параграф 262. Или параграф 25. Сколько же преступников оправдываются незнанием Уголовного кодекса? Только это их совести не спасает. Да, не спорю, латынь интересна. Вот что, например, значит «меа кульпа»?

— «Моя вина», — объяснил доктор.

— А как будет по-латыни «наказание»? — спросил комендант. — Ведь вам надо знать, Панове, что каждый суд должен высказаться дважды. Один раз — по поводу «кульпы», а другой раз — по поводу наказания.

Не дано было, однако, коменданту узнать, как звучит слово «наказание» по-латыни. Потому что, как только он упомянул о преступлении и наказании, доктор подумал о том, что произошло, и о том, что еще может произойти. И как бы вторя своим мыслям, которые показались ему поразительными, он громко сказал:

— Оставим кодекс. Среди нас живет жестокая бестия и жаждет крови. Ловкая, хитрая, притаилась на минуту, но все же она снова может схватить очередную жертву за горло. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что это уже случилось. Она забавляется нашей тревогой и беспокойством, радует ее ужас будущих жертв. Что нам Уголовный кодекс? Кант учил, что моральный закон — в нас самих.

Эти слова были как туча, которая заслоняет заходящее солнце, — и мрак начинает прикрывать образ мира. Долгое молчание нелюбезно прервал Порваш:

— А этот ваш Кант, доктор, не говорил, где искать бестию? Что до меня, то можете быть уверенными, что я без малейших угрызений совести прицелился бы в это чудовище из своей винтовки. В человека, может, и побоялся бы, но не в чудовище. И без всяких кантов, Панове (Кант — жульничество. — Прим. пер.).

Коменданту не понравилась такая болтовня. Он, старший сержант, выписывал журналы «На службе народа» и «Из проблем криминалистики». Бестии существовали не только в Скиролавках, но не какие-то там Порваши справлялись с ними, а только старшие сержанты, а также высшие чином сотрудники. Порваш должен иметь больше уважения к священнику, доктору, старшему сержанту и даже к тому Канту, который, как вытекало из слов доктора, учил морали.

— В милиции, пан Порваш, — сделал ему замечание старший сержант, — мы не насмехаемся над фамилиями. С разными кантами мы имеем дело, но если чья-то фамилия Кант, он требует такого же уважения, как гражданин Порваш. Если вы помните, панове, в Трумейках три года назад жил слесарь по фамилии Вор. Он сделал специальную отмычку и вломился в продовольственный магазин. Из-за фамилии подозреваемого я проводил допрос лично. Подозреваемый мог почувствовать себя обиженным, если бы кто-то неподходящим тоном спросил его: «Что гражданин Вор может сказать по поводу кражи в продовольственном магазине в Трумейках?» Кант — это такая же фамилия, как и каждая другая.

— Это фамилия даже получше, чем другие, — рассмеялся лесничий Турлей. Вы думаете, панове, что лесников не учат категорическому императиву?

Но и на этот раз не было дано коменданту Корейве, человеку, жадному до науки, узнать, что значит «категорический императив». Потому что писатель Любиньски, который так же, как Порваш, присел на стволе поваленной сосны и все время молчал, блуждая мыслями где-то очень далеко — может быть, в своих идеальных сферах, — несмело подал голос:

— Кажется мне, что Луиза не должна слишком долго сопротивляться страстности своей натуры. В старых книгах женщина отдавалась мужчине обычно только на последней странице повести. С тех пор многое изменилось во взглядах людей на дела такого рода. Настоящие трудности мужчины не заканчиваются на том, что он овладевает женщиной, а в этот момент чаще всего и начинаются. Знаю об этом по своему и чужому опыту, а как я уже не раз говорил, я хочу написать правдивую книжку. Поэтому я решил, что Луиза поддастся страсти уже во второй главе моей повести.

— Правильно, — согласился с ним Турлей. — Хоть, по правде говоря, настоящие трудности мужчины начинаются не с той минуты, когда он овладеет женщиной, а с минуты, когда он на ней женится.