Амритрай - Современная индийская новелла

— Да. В десятом классе в экзаменационном списке он стоял под номером четыре.

— Ну и что? — спросил Манджит.

— А то, что первым из бывших одноклассников умер откупщик Лехна Сингх. У него был первый номер. Потом чиновник Лала Гхасита Рам. У него был второй номер.

Упакар замолчала на мгновение, а затем продолжала:

— И сразу после него скончался Рам Ракха Мал. У него был третий номер.

— Ну и что же из этого следует? — по-прежнему недоумевал Манджит.

— Отец говорит, что теперь настала его очередь. У него был номер четыре.

Это сообщение всех потрясло. Земля снова сошла со своей оси, и темная пелена заволокла мир. Наконец жена Харбела Сингха сказала:

— Неужели ты его не разубедила? Ведь никто, кроме тебя, не сможет этого сделать.

— Я ему объясняла, — со слезами в голосе ответила Упакар. — Зачем он вбил себе в голову эту мысль… — она разрыдалась. Полчаса, проведенные в комнате Харбела Сингха, вконец расстроили ее.

Так вот в чем дело! И это Харбел Сингх, который всегда славился как человек рассудительный! Он, тщательно оберегавший свою семью от засасывающей трясины предрассудков, теперь сам стал их жертвой и ничего и никого не хотел слушать.

— Не беспокойте меня, — сказал он родственникам. — Мне недолго осталось жить на этом свете. Разве вы не видите, что силы покидают меня? Когда я закрываю глаза, мне чудится, будто я уже мертв. Раз вы не в состоянии мне помочь, то уйдите и не тревожьте меня!

Господи! А через неделю свадьба дочери! Своим глупым поведением из-за каких-то примет он ставит семью в нелепое положение. Никто не знал, что делать. В отчаянии Манджит решился позвонить известному в городе врачу-невропатологу. Понимая, что врач вряд ли сможет помочь больному, все тем не менее с нетерпением ждали его прихода. Услышав, что к дому подъехала машина, они бросились на веранду. Из такси вышел пожилой господин. Так ведь это же Вадбхаг Сингх, друг Харбела Сингха, который живет в Дехрадуне. Жена Харбела Сингха предупредила своих, чтобы никто не упоминал о болезни ее мужа. Она боялась, что новые расспросы только ухудшат его состояние.

Вадбхаг Сингх спешил. Поздоровавшись со всеми, он сказал:

— Я к вам прямо с вокзала. Такси ждет у дома. В Дели должен делать пересадку, а калькуттский поезд отходит в семь двадцать пять. В моем распоряжении всего сорок пять минут. Я и решил, что лучше заехать к вам, чем просидеть это время на перроне. А где господин инспектор?

Спустя пятнадцать минут Вадбхаг Сингх вышел из комнаты вместо с Харбелом Сингхом. Харбел Сингх улыбался и о чем-то оживленно рассказывал.

Увидев, что вся семья находится в полной растерянности, он сказал с серьезным видом:

— Один за другим уходят из жизни мои бывшие одноклассники. Только что Вадбхаг Сингх сообщил мне, что сегодня днем скончался Сукчейн Сингх, тот, что живет в Дехрадуне.

— А какой у него был номер? — спросила Упакар.

— Семнадцатый, — так же серьезно ответил Харбел Сингх.

Сукхбир

Замершее воскресенье

Он неподвижно сидел за столом. В комнате было душно. Вентилятор под потолком не работал. Вращение его обычно сопровождалось гудением и потрескиванием. Это действовало на нервы. К тому же он был старый и весь какой-то покореженный, при взгляде на него казалось, что он вот-вот свалится вам на голову, и поэтому хотелось немедленно его выключить. Теперь он, очевидно, сломался, потому как лопасти его не приходили в движение уже в течение нескольких дней.

Он поднял голову вверх и посмотрел на вентилятор. Это была некрасивая, устаревшая модель. Безобразие его особенно бросалось в глаза, когда он работал. Ведь некоторые из них вращаются совершенно незаметно для глаза, к тому же бесшумно. Кажется, что никакого движения вовсе не происходит. Да, видимо, каждый неподвижный предмет все-таки обладает скрытым движением. Может, и старый вентилятор под потолком, и все вещи в этой комнате, хотя они как бы замерли на своих местах, таят в себе элементы движения.

Он обвел глазами помещение. Все предметы представляли собой неподвижные квадратные плоскости. Например, стена с висящим на ней календарем. На календаре четко вырисовывались разграфленные клетки с цифрами — числами месяца. Квадраты, неподвижные квадраты… Сегодняшнее девятое число равнодушно встретило его взгляд. И само это число на календаре и сам день как бы остановились, замерли… Как, например, шкаф в углу. И как этот шкаф, девятое число было заперто, закрыто… Замерший, остановившийся день…

Эта мысль показалась ему любопытной. Он перевел взгляд на картину, висевшую перед ним. Репродукция, вырезанная из старого календаря, вставленная в рамку. На ней был изображен кашмирский пейзаж, на фоне которого молоденькая пастушка пасла овец. Ему показалось, что пастушка эта вместе со своим стадом и прелестным горным ландшафтом заперта в комнате — своеобразной рамке. Как и другие предметы, комната была квадратная. Он хотел внимательней осмотреть ее, но взгляд его вновь остановился на цифре девять. Ее напечатали красной краской: это было воскресенье. Воскресенье, запертое, как и он, в этой конторе. Он не отдохнет и сегодня: как обычно, к концу недели скопилось множество дел и начальник сказал, что все их надо закончить в воскресенье. Ему ничего не оставалось делать, как выполнять это распоряжение. Он явился на службу, а душа его не лежит к работе, какая-то всепоглощающая лень словно парализовала его тело, он сидит, тупо и неподвижно глядя перед собой.

Если б не распоряжение начальства, как бы славно он выспался сегодня, не спеша поднялся бы, позавтракал, спокойно съел свой ленч, прилег бы отдохнуть, к вечеру выпил бы чая с горячими — с пылу, с жару — лепешками, а позже завалился бы спать до самого утра. Воскресенье — единственный день, когда он предоставлен самому себе. Остальные шесть дней недели он жил строго по расписанию: рано вставал, завтракал, шел на службу к точно назначенному часу — двигался, как заведенный механизм. Зато в воскресенье он посылал к чертям весь этот строгий распорядок. Поэтому-то оно ему так и нравилось, и он с таким нетерпением ждал его! Еще со школьных времен он ненавидел расписания. Если б его мучили ими только в школе, куда ни шло! А то ведь дома отец заставлял его выполнять домашние задания в установленные часы. Правда, он ухитрялся увиливать от этого, так что отец в конце концов от него отступился. Ах, какой интересной, насыщенной движением была жизнь в годы его детства! Разве сравнишь ее с нынешней — тусклой, вялой! Когда жизнь — пусть до какого-то предела, но регламентирована, то движение как бы замирает в ней, его не ощущаешь. Жизнь сама-то по себе ограничена рамками времени. А если при этом еще и отсутствует свободная воля, человек ограничен, связан в своих действиях.

Вот сегодня, к примеру, он заперт в этой комнате. В квадратной, как рамка, комнате, наполненной зноем и духотой.

Господи, до чего ж ему не хочется работать!

Он принялся разглядывать письменный стол. На поверхности стола красовались разводы, пятна — следы пролитых чернил, чая, еще каких-то жидкостей, засохшая грязь. Это был очень древний стол, доведенный до самого плачевного состояния. Будь у него новый стол, может, тогда появился бы и вкус к работе? А тут сядешь за эту развалину, и руки опускаются — ничего не хочется делать. Особенно в воскресенье…

Он продолжал рассматривать стол, вызывавший в нем какое-то тошнотворное чувство. Вдруг мелькнула мысль: а не вымыть ли это старое чудище, не соскрести ли всю грязь, не навести ли на нем порядок?.. Но ведь он так устал, голова и руки словно свинцом налиты — откуда взять сил, чтоб выполнить свое намерение? Он отбросил мысль об уборке и еще раз оглядел стол. Справа на нем лежало множество папок с делами — старых, запыленных, набитых бумагами разного формата. Они лежали тихо, будто спали. Все они имели одинаковый цвет — грязно-бурый, как, впрочем, и сам стол. Какое унылое однообразие! Если б эти папки были разного цвета, то, возможно, производили бы совсем иное впечатление. Однако это однообразие как бы отражало монотонность жизни, вращавшейся по одному и тому же кругу. Дни были как две капли воды похожи друг на друга. Только воскресенье вносило некоторое разнообразие в привычную рутину. А сегодня и оно превратилось в обыкновенный скучный, бесцветный день. Совершенно такой, как вчерашняя суббота или завтрашний понедельник. Унылая смена одинаковых дней, замкнутый круг, кольцо… И в этой непрерывной смене дней человек движется по кругу, как вол на сахароварне, что приводит в движение давильный пресс.

Вместо того чтоб хоть ненадолго быть предоставленным самому себе, хоть в какой-то мере ощутить вкус жизни, ему приходится сегодня сидеть здесь, ощущать груз собственного слабого, безвольного тела. Он нес этот груз в себе, как старый письменный стол — папки с делами и счетные книги. Слева лежал затрепанный словарь, а на нем — телефонный справочник. (Хотя в конторе телефон отсутствовал, справочник все же приобрели — на случай, если требовалось узнать адрес той или иной фирмы.) Рядом стояла чернильница. Чернила в ней давно высохли. И крышка пропала. Почему эту чернильницу до сих пор не выкинули? Она стоит тут с незапамятных времен. Надо будет сказать слуге-посыльному, чтобы он ее выбросил, а вместо нее принес новую, даже две — вторую с красными чернилами. Тогда этот унылый бурый цвет не так будет бросаться в глаза. Да и карандаши не худо было бы заменить цветными — синими или зелеными, только убрать эти грязно-коричневые, чтоб они не выделялись своим безобразием. Да, мир красок — великая вещь! Неинтересна, уныла жизнь, лишенная ярких, живых цветов. Шесть дней недели все на одно лицо — серые, как эта контора или этот стол. Но седьмой день — воскресенье — отличается от них тем, что сулит человеку желанный отдых, незамысловатые радости, покой. А если его уподобить всем прочим дням, он станет невыразителен, бесцветен, лишится красок. Замрет, ибо утратит внутреннее движение, как и все предметы в этой комнате. Этот философический вывод вызвал легкую улыбку на его губах, но уже через мгновенье улыбка исчезла. Он вдруг ощутил, что и сам он в неподвижности застыл на месте, словно еще при жизни умер. Нет, нет, он жив!.. Он не утратил способности мыслить, значит, он существует!