Первокурсники - Эллен Том

Мэри уставилась на меня. И Фиби тоже. Затем Мэри растерянно улыбнулась, но лицо Фиби осталось непроницаемым.

— Не знаю, почему вдруг вспомнил, — продолжил я, наслаждаясь взглядом ее сине-зеленых глаз впервые со дня ярмарки. — Десятый класс, да? В столовой. Ты была великолепна. Помню, как Аннабель случайно запулила свою туфлю в толпу, а ты свела все к шутке.

Фиби улыбнулась и опустила взгляд в чашку.

— Да, ты прав, это было в десятом.

Я пошел смотреть только потому, что Эбби играла Сэнди. В финальной сцене она выглядела до смешного сексуально в кожаных штанах и блондинистом парике. Вообще я даже подумывал прослушаться на роль одного из парней, но Рис так над этим ржал, что в итоге я струсил.

— О чем вы, черт возьми? — нахмурилась Мэри.

— Мы с Фиби вместе учились в школе, — объяснил я, и ее глаза округлились.

— Ох, блин, идеально! Может, используем это? Я почитаю стихи, а потом вы повспоминаете, как сидели рядышком на физике или типа того…

Мы с Фиби вновь переглянулись и улыбнулись.

Мэри покосилась на свой телефон:

— О, да чтоб вас, я опаздываю на репетицию. — Она вскочила, искусно взъерошив руками разноцветные волосы. — Кстати, у нас на следующей неделе концерт, приходите. Группа «Fit Sister», играем по вторникам в баре Гильдаса. — Мэри залпом допила кофе и грохнула чашкой по блюдцу. — В общем, поболтаем позже. Потрясный был мозговой штурм.

И она убежала, оставив нас с Фиби наедине.

От этой хрени с Френчи хотелось лезть на стену.

Я просто пыталась пересидеть тихонько, не пялиться на Люка, не говорить с ним и максимально быстро слинять из бара. Но упоминание «Бриолина» воскресило давно забытые мечты.

Мы выступали как раз в то время, когда Люк и Эбби Бейкер только начали встречаться. Каждый вечер я выходила с репетиции и видела, как он колотит футбольным мячом о стену, ожидая Эбби. А потом я возвращалась домой и предавалась безнадежным грезам о том, каково бы было, если бы вместо нее Люк ждал меня.

Теперь, когда Горшковолосая исчезла, сидеть рядом с ним стало просто невыносимо. И всякий раз, как я поднимала взгляд, перед глазами проплывало мое позорное сообщение. Слишком унизительно. Я схватила рюкзак и собиралась уже извиниться и уйти, но тут Люк заговорил:

— Что ж, Мэри милая… — Он вскинул брови. — Согласна?

Несмотря ни на что, я рассмеялась.

— Да. Очень милая.

Люк промокнул пролитый на стол кофе салфеткой.

— Но черта с два я сяду перед классом, чтоб макать печенье в чай и рассказывать о своих самых ранних воспоминаниях.

— Ага, я от затеи тоже не в восторге.

Я все не убирала руку с рюкзака, готовая сорваться в любой момент, как только разговор свернет не в то русло. Но нет, все шло хорошо.

— Видела ее татуировку? — спросил Люк.

Я кивнула:

— «Любила. Люблю. Буду любить». Со смыслом.

— Да. Хотя в целом смахивает на спряжение глагола из школьной программы.

— Точно. Представляешь, какие у нее стихи?

Люк снова поднял брови. Боже, какой же он обалденный. Я постаралась не думать об этом, так как именно мысли об обалденности Люка чаще всего доставляли мне неприятности.

— Да уж, — сказал он. — Возможно, стоит пожертвовать двадцатью пятью процентами оценки за первый семестр, только чтобы их услышать.

Мы рассмеялись, и я подумала: неужели это и значит быть взрослым? Настоящие взрослые могут отправить кому-то сообщение с признанием в вечной любви, а потом запросто пить с этим человеком дружеский кофе? Реальный мир правда так устроен?

— Я бы не хотела зубоскалить о Мэри, — призналась я. — Она мне в самом деле нравится. Если честно, мы с друзьями ею несколько одержимы.

Люк кивнул:

— Я тоже ею немного одержим. Она меня привлекает, но в то же время пугает.

Слушать о том, как его влечет к другой, — это уже слишком. Я сильнее стиснула лямку рюкзака, и Люк, наверное, заметил, потому что тоже схватился за сумку.

— Что ж, мы сошлись на том, что оба слегка одержимы Мэри. Уже хорошо. Ты сейчас в Ютланд?

Мы допили кофе и медленно побрели к общаге, будто шагая по тонкому льду. И все вроде бы потихоньку возвращалось к норме, но всякий раз, стоило между нами воцариться легкости и беззаботности, я вспоминала свое сообщение, представляла, как Люк его читает, и вновь мечтала провалиться сквозь землю. Я молилась, чтобы мы не столкнулись с Фрэнки и Негин, иначе уровень неловкости вообще зашкалит.

— А что там о воспоминаниях Теда Хьюза и Сильвии Плат? — спросил Люк. — Я вроде как на первом семинаре все прослушал.

Он не добавил: «Я все прослушал, потому что ржал как конь над сообщением, в котором ты назвала меня самым горячим парнем на земле», но наверняка об этом подумал. Впервые один из нас упомянул тот семинар, и я почувствовала, как краснеет моя шея. Чертова эсэмэсочная сыпь. Я потуже затянула шарф, чтобы ее прикрыть.

— Ну, если в общем, — начала я, — то Тед Хьюз и Сильвия Плат познакомились на вечеринке, и эта встреча запомнилась как одна из самых эпичных и напряженных в истории литературы. Сильвия до крови прокусила Теду щеку.

— Да ладно? Как-то жестко.

— Нет, думаю, она просто запала. Или это было такое экспрессивное проявление неких… чувств. Но она точно его укусила, и с тех пор оба знали, что к добру или к худу, но они связаны. Словно они должны были встретиться. И оба действительно верили в этот фаталистический момент.

— Ну да.

— Но вот странность: оба написали о нем в своих дневниках, и кто-то явно ошибся с незначительными деталями. Синяя или красная лента. Итак, по словам Йоргоса, это важно, наверное, потому что Хьюз и Плат поэты, а значит, цвета и образность неразделимы.

Люк медленно кивнул:

— То есть либо лента была синей, и Тед видел Сильвию такой, какая она есть… Или лента красная, и он никогда не видел ее настоящую, лишь проецировал на нее то, что хотел увидеть?

— Именно. И честно говоря, я согласна с Мэри. Это лента Сильвии, так что она-то точно знала. Потому, кажется, Тед с самого начала воспринял ее превратно.

Я чувствовала на себе взгляд Люка.

— Ясно, — сказал он. — Я понял.

Ни черта я не понял.

Это то, что случилось со мной и Эбби? Я с самого начала воспринял ее превратно? Или она меня? Может, она думала, что я спокойный, уравновешенный синий, тогда как на самом деле я огненный, разрушающий жизни красный?

С мыслями об Эбби вернулось чувство вины за то, что я запал на Фиби и считаю Мэри сексуальной, но пугающей. А потом я ощутил вину за то, что думаю о Мэри и Эбби, хотя должен бы внимательнее слушать Фиби. В конце концов я так расстроился из-за всего этого, что пнул попавшийся под ноги каштан, распугав белок.

— Поэзия слишком сложна, — пробормотал я.

Фиби рассмеялась:

— Ну а что тебе нравится? Кто твой любимый писатель?

— Не знаю. Мне нравится Джон Фанте, Кен Кизи. Еще люблю Хемингуэя.

— Люк! — Она смотрела на меня с притворным ужасом… а может, и с настоящим. — Хемингуэй был жестоким пьяницей.

— Да я ж не его самого люблю. Уверен, мужик был тем еще уродом. Просто мне нравится, как он писал. И в тексте чувствуется, что он действительно горел поиском смысла жизни. Все эти навязчивые идеи с охотой на акул, бычьими боями, выслеживанием дичи — безумные, опасные поступки, лишь бы почувствовать себя более живым.

— То есть, по сути, куча невинных животных должна была умереть, чтобы один пьяный мужик «почувствовал себя более живым»? Пожалуй, я останусь с Джейн Остин.

Мы прошлись мимо бара Ютланда, компьютерной комнаты, торговых автоматов. Так странно, словно мы вновь медленно нащупывали единый ритм. До ночи шуток про Стефани Стивенс в плане легкости общения было еще далеко, но прогресс налицо.

— Вообще, у меня есть отличная книга о Теде и Сильвии, — сказала Фиби. — Мама дала — она от этой парочки без ума. Если захочешь, могу одолжить в любое время. Особенно если в итоге решим делать презентацию о них.