Пол Теру - Вокруг королевства и вдоль империи

В Музее Мао был свой магазин.

Я сказал: — Я хотел бы купить значок с Мао.

— У нас их нет, — сказал продавец.

— А портреты Мао?

— У нас их нет.

— А «Маленькая Красная Книжечка» — или вообще любая книга Мао?

— Нет в продаже.

— А где же все это?

— Распродано.

— Все подчистую?

— Все.

— А вам еще привезут на продажу?

Продавец сказал:

— Не знаю.

Чем же в таком случае торгует магазин при Музее Мао? Брелками с цветными фото гонконгских киноактрис, мылом, расческами, бритвенными лезвиями, кремом для лица, леденцами, козинаками, пуговицами, нитками, сигаретами и мужским нижним бельем.

Зато в музее постарались изобразить Мао как человека неординарного. Наглядное, житие — на все восемнадцать залов. Мао представал кем-то наподобие Христа: проповедовать он начал очень рано (сидя у маминой печи, учил делать революцию), быстро завоевал себе сторонников. Статуи, флаги, значки, а также личные вещи: соломенная шляпа Мао, его сандалии и пепельница. Переходя из зала в зал, узнаешь биографию Мао по картинкам и из пояснительных текстов: учеба в школе, работа, странствия, смерть брата, «Великий поход», война, женитьба на первой супруге…

И вдруг, после столь медлительной и подробной завязки действия, происходит нечто странное. В зале номер восемнадцать — последнем — время сжимается: годы с 1949 по 1976-й, весь период, пока Мао председательствовал в компартии и руководил страной, а также его кончина описаны скороговоркой. Нет упоминаний о втором и третьем браках Мао, ни слова о Цзян Цин. Люди, вычеркнутые из истории — Цзян Цин, Линь Бяо — исчезли и с фотографий: ретушеры их замазали. События 60-х отражает один-единственный снимок: грибообразное облако — испытания первой китайской атомной бомбы в 1964 году. Больше ничего в течение десятилетия не было. Не было никакой «Великой пролетарской культурной революции». А ведь Музей Мао основан на ее пике — в 1967-м!

Почти обо всем умалчивая, создавая иллюзию стремительного бега времени, музей излагает посетителю странно-спрессованную историю последних лет жизни Мао. В предыдущих залах Мао похож на избалованного ребенка, противного переростка: надутые губы, чопорное недовольство. В последнем зале он вдруг научился улыбаться, но какой-то нестандартной улыбкой: на его широком, как тыква лице, она выглядит зловеще. С 1956 года появляется ощущение, что Мао слегка помешался. Он облачается в мешковатые штаны и крестьянскую шляпу, лицо с обвислыми от старости щеками искажено гримасой: то ли безумец, то ли просто из ума выжил. Прежнего Мао в этом человеке не узнать. На одной из фотографий он неуклюже играет в пинг-понг. С 1972 года — на встречах с Никсоном, принцем Сиануком и восточноевропейскими лидерами — это просто слонопотам какой-то: судя по его лицу, он либо вконец спятил, либо едва узнает гостя, который радостно улыбается китайскому лидеру. Таковы живые подтверждения тезиса, который на каждом шагу слышишь от китайцев: «Ну, после 1956-го Мао стал уже не тот».

Мао поставил перед собой цель: стать загадкой. И своего добился. «Анальный лидер орального народа», — написал о нем синолог Ричард Соломэн[55]. Мао можно описать, но свести его черты характера к сжатой характеристике невозможно. Терпение и беспощадность, патологическая ненависть к интеллектуалом, романтичность, оптимизм, воинственность, патриотизм, шовинизм, ребячливое бунтарство, сознательное пестование в себе противоречивой натуры…

Шаошань исчерпывающе рассказывает о Мао: о его взлете, низвержении и нынешнем статусе. Я зачарованно наблюдал, как к пустынному перрону подходит поезд без пассажиров. Возможен ли более яркий символ забвения? Я бы уподобил дом-музей и всю деревню многим китайским храмам, куда никто уже не приходит молиться: остались лишь симметрично уложенные камни, символизирующие напрасный труд, растерянность и капитуляцию. В Китае предостаточно таких зданий, возведенных в память о том или ином человеке, а нынче существующих только как предлог для торговли сувенирами с раскладных столиков.

ВЕЛИКАЯ СТЕНА

Пекин — город северный, расположенный близ рубежей Монголии[56], в полосе засушливого климата. Он застроен невысокими зданиями. Все это вместе взятое означает, что над Пекином очень красивое небо. Самый лазурный оттенок оно приобретает зимой в морозную погоду. Прежде китайцы иносказательно называли свою страну «Тянь-Ся», что значит «Поднебесная», «Все, что есть под небом» — и что это за небо, если день погожий! Прозрачное, словно океан, заполненный вместо воды воздухом. Гладкое, незапятнанное — ни одного облачка. Пока длится день, эти бескрайние, ничем не загроможденные просторы постепенно замерзают, а в зимних сумерках словно бы рассыпаются в прах.

Я снова поехал взглянуть на Великую Стену, рассудив, что в этот сезон около нее не будет народу. Как-то доктор Джонсон поделился с Босуэллом своей страстной мечтой посетить Китай и увидеть Стену. Босуэлл отнесся к идее амбивалентно: какими соображениями можно оправдать путешествие в Китай, когда ты должен заботиться о доме и детях?

— Сэр, — сказал доктор Джонсон, — сделав это [отправившись в Китай], вы совершите поступок, который будет полезен вашим детям для достижения видного положения в обществе. На них ляжет отблеск вашего пыла и любознательности. Глядя на них, все постоянно будут думать: «Вот дети джентльмена, который поехал смотреть Китайскую Стену». Я заявляю это со всей серьезностью, сэр.

Вид у Стены грозный: это не столько укрепление, сколько воплощенное в материальной форме категоричное заявление: «Я Сын Неба, а сие — порука тому, что я могу огородить стеной всю землю». Ее замысел отчасти сродни подвигам, например, чудика Кристо. По замыслу она чем-то напоминает достижения, скажем, этого полоумного Христо[57], который упаковал в подарочную обертку мост Золотые Ворота. Крутобокая Стена тянется по горной местности, то ныряя в ущелья, то взбираясь на хребты. Зачем она нужна? Явно не для того, чтобы отражать набеги захватчиков — врагам все равно не влезть по этим обрывам. Очевидно, перед нами очередной образчик любимого занятия китайцев — попытка поработить ландшафт и силком придать ему заданную форму.

В любом случае, на Стене и близ Стены вовсе не было пустынно. По ней бродили многочисленные туристы. Их черные силуэты были заметны издали, словно стаи мух, облепивших дохлую змею.

И тут меня осенило. «Змея» — удачное сравнение, но по большому счету Стена напоминала дракона. Дракон — любимое существо китайцев («в иерархии всего живого он стоит лишь на одну ступень ниже человека»), и еще совсем недавно — лет восемьдесят-сто тому назад — китайцы верили, что драконы существуют на самом деле. Многие уверяли, что видели живого дракона своими глазами. Разумеется, иногда откапывали и окаменевшие скелеты драконов, что считалось хорошей приметой. В сущности, дракон был для человека стражем. В Китае неизвестны образы дракона-хищника и героя-драконоубийцы. Дракон — один из самых благожелательных и прочных символов Китая. Итак, я обнаружил поразительное сходство между китайским драконом и Великой Китайской Стеной: она по-драконьи извивается, проползая по горам Внутренней Монголии, ее амбразуры подобны гребню на драконьем хребте, а кирпичи — чешуйкам; надежный защитник-дракон, извиваясь всем телом бесконечное количество раз, протянулся от края до края земли.

Господин Тянь

— На улице холодно? — спросил я.

— Очень холодно, — ответил господин Тянь. Стекла его очков заиндевели.

Это было в Харбине, в пол-шестого утра, при минус тридцати пяти градусах Цельсия. Шел легкий снег: белые зернышки, похожие на мелкий жемчуг, сыпались в темноте с неба. Когда снегопад прекратился, поднялся ветер — ветер-убийца. Обдувая лицо, он словно бы кромсал его бритвой. Мы шли на вокзал.

— И вы настаиваете на том, чтобы со мной поехать? — спросил я.

— Лансян — запретный город, — отозвался Тянь. — Я должен ехать.

— Так принято у китайцев, — сказал я.

— Точно так, — произнес он.

Улицы были пустынны. Кое-где группки людей, тесно жавшихся друг к другу, дожидались во мраке автобуса. «Наверно, очень невесело, — подумал я, — подолгу топтаться на автобусной остановке в зимнем Харбине». Между прочим, салоны автобусов не отапливались. Журналист Тициана Терцани, описывая провинцию Хэйлунцзян в своих воспоминаниях о работе в Китае (сердитой книге под названием «Королевство крыс»), приводит слова одного французского путешественника: «Неведомо, где именно Господь поместил рай, но в одном можно быть уверенным — это не здесь».

Ветер унялся, но теплее не стало. Мороз колотил меня по лбу, выкручивал пальцы рук и ног, обжигал губы. Я чувствовал себя Сэмом Мак-Ги[58]. Я вошел в зал ожидания и наткнулся на пласт холодного воздуха, точно на обледеневшую гранитную стену. Вокзал не отапливался. Я спросил Тяня, как ему это нравится.