Масако Бандо - Дорога-Мандала

Шпалы, меж которыми пробивалась трава, вели прямо к гряде Татэяма. Рэнтаро рассеянно смотрел на тянувшиеся вдоль горизонта белые холмы и заслонившие полнеба горы, покрытые снегами.

Покуда пятнадцатилетний подросток не поднимется в горы Татэяма, его нельзя считать взрослым. Следуя этому местному поверью, пятнадцатилетний Рэнтаро под руководством школьного учителя вместе с одноклассниками тоже ходил в горы. Он хорошо помнил, как у него захватило дух, когда после трудного восхождения из долины Мидахара через Адову долину, мимо пруда Микурига, через гору Дзёдо, восхождения, занявшего три дня и две ночи, из святилища Юдзан им наконец-то открылся ослепительный вид на плывущие в море облаков зелёные горы и холмы. На обратном пути они провели день на горячих источниках Татэяма, и он вернулся домой в полной уверенности, что стал взрослым мужчиной.

Теперь, когда ему было сорок семь, он знал, что человек не взрослеет и не перерождается только оттого, что поднялся в горы. Но он решил обойти деревни у подножья гор Татэяма не затем, чтобы найти новых клиентов, а потому что в глубине души ему просто хотелось убежать от создавшейся ситуации.

Послышался шорох. На лавку рядом с ним опустилась женщина лет тридцати с небольшим рюкзаком за спиной и фляжкой через плечо. По её лицу струился пот, к ввалившимся бледным щекам прилипли выбившиеся пряди волос. Одета она была так, как одевались во время войны — в кимоно и рабочие шаровары. Шаровары были перепачканы землёй и сильно потёрты. Женщина изо всех сил силилась разлепить глаза, но они то и дело закатывались — казалось, она вот-вот завалится на бок.

— С вами всё в порядке? — спросил Рэнтаро.

Женщина на мгновение вытянула шею, как плещущаяся в воде птичка, и, взглянув на него, выдавила слабую улыбку и кивнула: «Да». Но ответ прозвучал неуверенно.

Со стороны города Тояма подошёл выгоревший на солнце светло-коричневый поезд. Рэнтаро взвалил на спину свой тюк. Женщина тоже встала, покачиваясь. Похоже, рюкзак был тяжёлый, и под его тяжестью она откинулась назад. Рэнтаро шагнул к подошедшему к платформе поезду.

Из открывшихся дверей стали выходить люди. Пропуская выходящих, Рэнтаро обеспокоенно оглянулся на женщину. Она, прислонившись одной рукой к вагону, тяжело ловила ртом воздух.

— Эй, осторожно! — Рэнтаро, придерживая женщину за руку, помог ей войти в вагон.

— Простите, — раздался в ответ приятный слабый голос.

Вдоль окна тянулись сиденья. Рэнтаро подвёл женщину к двум свободным местам, снял с неё рюкзак и усадил, а затем, поставив свой груз на проходе, сел рядом.

— Вам плохо? — спросил Рэнтаро, когда поезд тронулся.

Женщина смущённо ответила:

— Похоже, я простудилась.

Услышав её выговор, он тут же переспросил:

— Вы из Токио?

Женщина кивнула.

— Приехали сюда из Токио за продуктами?

Рэнтаро подумал, что в таком случае она с вещами должна бы ехать в противоположную сторону. Женщина и сама поняв причину недоумения, улыбнулась уголками глаз:

— Перебираюсь в эти края. Дом и всё имущество сгорели во время бомбёжки.

— Да, Токио ужасно бомбили, — сказал сидевший рядом с Рэнтаро мужчина.

Скуластый и круглолицый, в круглых тёмных очках он был похож на крысу. Женщина обеспокоенно и неуверенно кивнула ему. И удручённо откинула голову назад. Рэнтаро, распаковав тюк, достал из четвёртой корзины завёрнутое в бумагу лекарство и протянул женщине.

— Снимает жар при простуде. Это вам, выпейте прямо сейчас.

Женщина растерянно покачала головой, но мужчина в тёмных очках сказал ей: «Тебе повезло, торговец лекарствами выручает тебя», и она неловко приняла лекарство. Развернув лекарство и свернув листок в трубочку, она высыпала порошок в рот и запила водой из свисавшей с плеча фляги. Горло женщины задвигалось, как рыбье брюхо, и замерло. Поблагодарив, она снова прислонилась затылком к стеклу и закрыла глаза.

Мужчина в тёмных очках, повернувшись к Рэнтаро, оживлённо заговорил: «С окончанием войны вы, торговцы лекарствами, наверное, стали неплохо зарабатывать». Уловив в его речи киотоский диалект, Рэнтаро уклончиво ответил: «Да как вам сказать…»

Сейчас и впрямь было самое время для заработков. Нехватка сырья для лекарств была уже не такой острой, как раньше, принятый во время войны закон о честной конкуренции, согласно которому на одно домохозяйство не должно приходиться больше одного торговца, был отменён. К появившейся возможности свободной торговли добавлялось и то, что после войны нехватка лекарств ощущалась в каждом доме. Продать лекарства не только в кредит, но и за наличный расчёт не составляло труда. Прошлой весной, во времена денежной реформы, все тоямские торговцы лекарствами отправились с поклажей за плечами в богатые рисом районы Ниигата и Тохоку, где благодаря поставкам в города, страдающие от нехватки продовольствия, скопились значительные денежные средства. Торговый оборот был внушительный. Однако Рэнтаро не собирался сообщать об истинном положении дел. Суровому торговцу лекарствами не пристало говорить о барышах, как покрытой морщинами старухе не пристало церемониальное кимоно незамужней девушки.

— Выручка от лекарств невелика, — схитрил Рэнтаро.

Скривив рот, мужчина в очках почесал подбородок.

— Вот уж кто сегодня точно зарабатывает, так это лесоторговцы и строители. Те, кто сотрудничает с оккупационными войсками, тоже не в накладе. В Токио вовсю процветают публичные дома для американских солдат.

Рэнтаро стало неприятно от ощущения низости, исходящей от слов и манер мужчины в тёмных очках.

— Оккупационные войска тоже не вечно будут хозяйничать в Японии.

Мужчина в тёмных очках, сложив руки на коленях, оживлённо подался вперёд.

— Кто в этом мире знает, что ждёт в будущем? Не останутся ли они в Японии навсегда?

— Едва ли, — не согласился Рэнтаро, и тут же его охватило беспокойство. Во время Великой восточноазиатской войны все верили в победу Японии. Правительство Великой японской империи до самого конца продолжало сообщать о благоприятном для японских войск ходе военных действий. Но с окончанием войны стало ясно, что это было сплошным враньём. В Потсдамской декларации предусматривался вывод оккупационных войск с установлением в Японии мира и свободы, но были ли гарантии того, что войска будут выведены? Разве Америка не обманывала японский народ так же, как прежде это делала Великая японская империя?

Мужчина в тёмных очках откровенно сказал задумавшемуся Рэнтаро:

— Да, что бы ни случилось, всегда в цене только деньги. Без денег не добьёшься женской ласки.

И он мельком взглянул на спавшую женщину. Она сидела, свесив голову и согнувшись, как старая тряпичная кукла на ватной подкладке.

— Не все женщины таковы, — ответил Рэнтаро.

Крылья носа у мужчины в тёмных очках дрогнули:

— Да все женщины меркантильны, отец, — сказал он и замолчал.

— Вы ведь из Киото? — спросил Рэнтаро, имея в виду замеченный прежде акцент. Мужчина равнодушно кивнул.

— Я слышал, что Киото не бомбили.

— Похоже, что так, — ответил мужчина. И заметив, что Рэнтаро удивил столь неопределённый ответ, добавил:

— Я из армии, и поэтому толком не знаю.

— Так вы демобилизовались и возвращаетесь домой?

Мужчина в тёмных очках насмешливо хмыкнул. И глядя в окно, пробурчал:

— Ага! — И поднялся с места.

Поезд подъезжал к платформе Камагафути. Мужчина снял с полки пустой рюкзак. Это был большой самодельный рюкзак со множеством заплат. Когда мужчина резко сдёрнул его с полки, лямка угодила в лицо, и очки слетели. На месте левого глаза зияла пустая глазница, вокруг которой кожа была воспалена как от ожога. Мужчина поправил тёмные очки и, держа в одной руке пустой рюкзак, сказал, выходя из вагона: «Ну, всего доброго».

Поезд тронулся. За окном снова потянулась однообразная зелень рисовых полей. «Уж не спекулянт ли он?» — подумал Рэнтаро. Почти все спекулянты были из демобилизованных. Глядя на мужчин в потёртой военной форме, торговавших на чёрном рынке перед станцией Тояма, Рэнтаро чувствовал, что он с ними дышит разным воздухом. Это была разница между теми, кто побывал на фронтах Великой восточноазиатской войны и теми, кто там не был. Но в чём именно заключалась разница, он толком не улавливал.

Рэнтаро, когда ему было двадцать лет, тоже был призван на трёхлетнюю военную службу. Он был командирован в Сибирь[41] и жил там, каждый день глядя в холодное равнинное небо. Никаких военных действий не велось, а когда началась Великая восточноазиатская война, он уже не был даже запасником и мог жить в Малайе, не опасаясь военного призыва. Рэнтаро понимал только, что они с мужчиной в тёмных очках пережили разную войну.

Вскоре поезд поехал вдоль реки Дзёгандзигава. Рисовые поля, теснимые горами и рекой, становились всё меньше и меньше. Дома, ещё укрытые настилом от снега, съёжились, ещё не очнувшись от долгой зимы, но рисовые межи и деревца у подножия гор уже зазеленели весенними всходами. Каждый раз, когда поезд останавливался на безлюдных станциях, пассажиры убывали. В вагон же почти никто не садился. Поезд остановился на безлюдной станции, и ещё двое сошли. И на этой станции никто не сел. Рэнтаро забеспокоился о сидевшей рядом женщине. Она всё ещё спала, опустив голову. «Как бы она не проехала свою остановку». Но разбудить её и спросить, где ей выходить, было уж слишком навязчиво.