Луис Карлос Монталван - Пока есть Вторник. Удивительная связь человека и собаки, способная творить чудеса

Кроме того, мы со Вторником готовились к одному заданию, куда более важному, чем занятия в университете. Мы собирались поехать домой и провести День благодарения с моей семьей.

Семья всегда была краеугольным камнем моей жизни. В армию я пошел не из-за семейных проблем и не для того, чтобы сбежать из дому. Благодаря Рональду Рейгану и его видению великого общества, основанного на нравственности и усердном труде, я поступил на государственную службу. Когда Америка нуждалась в нас, Буш сказал людям покупать стиральные машинки (занимайтесь своими делами, а войной займутся военные), а Рейган, как и Кеннеди до него призывал нас подавать личный пример. Я выбрал армию, чтобы послужить обществу. Наверное, это был мой ответ отцу. Он был экономистом и боролся с диктаторским режимом на Кубе с помощью слов и цифр. Подростком я участвовал в уличных гонках, организованных в качестве протеста против Кастро, и поддерживал движение «Эрманос аль рескате» («Братья спасения»), которое поддерживало попытки кубинского народа освободиться от диктатора активными ненасильственными мерами. Хотя папиных методов я не одобрял, но никогда не ставил под сомнение его прямоту, ум и честь. Этим человеком я восхищался. Взрослея, я хотел стать похожим на него, но только по-своему.

Когда я вернулся после первого срока в Ираке, из всех людей я хотел видеть только родителей. Для меня они и были душой Америки.

Но родители не прилетели, чтобы встретить меня в бывшем арсенале в Форт-Карсоне, как все другие семьи. Здесь я сам был виноват. Сказал, что не нужно лететь так далеко, ничего страшного, если я приеду к ним в Вашингтон через несколько недель. Зря я так. Сойти на землю с транспортного самолета после участия в военной кампании было сильным переживанием — одновременно воодушевляющим и сбивающим с толку. Я был переполнен ощущением легкости и радости. Все побежали скорее обнять своих жен, мужей, детей, девушек, родителей, а я пробирался сквозь толпу в одиночестве и чувствовал, как моя радость превращается в разочарование. Я был отрезан от мира, который узнал в Ираке, но так как никто не пришел встретить меня здесь, дома, то частью этого мира я себя тоже не ощущал. Я все шел и шел один с территории бывшего арсенала под яркое солнце Колорадо.

В конце второго срока я не просил родителей встретить меня. Даже не могу сказать почему. Наверное, мне просто никого не хотелось видеть, даже их. К тому времени я стал другим человеком. Изолированным. Тревожным. Постоянно думающим о войне и о прошлом.

Наверное, я не совсем еще вернулся, из-за этого и не хотел встречаться с людьми, которых всегда любил. Как бы я ни прятал свои шрамы от родителей, они все равно все знали. Родители всегда знают. Поэтому мой папа в момент слабости отрезал:

— Ты не станешь одним из этих сломленных ветеранов.

Он не узнавал собственного сына, и ему было страшно.

Через несколько недель он отправил мне электронное письмо, призывая одуматься. Помимо прочего он писал:

«Я поражен, огорчен и обеспокоен (и не только)… Я глубоко убежден, что ты принял неверное решение (отказавшись от места в Нью-Йоркском агентстве по управлению в ЧС), которое может сильно повлиять на твое будущее — и отнюдь не лучшим образом. Некоторые симптомы меня крайне тревожат: например, я считаю (и настаиваю!), что ты напрасно присоединяешься к группам ветеранов-инвалидов. Моему волнению есть несколько причин. Первая: я полагаю, что многие члены таких групп (хотя они поддерживают друг друга) в конце концов попадают в ловушку — порочный круг: помогают один другому извлечь максимальную выгоду из льгот по инвалидности. Тем самым они усугубляют свою немощь и подпитывают желание жить на подачки государства, вместо того чтобы преодолеть инвалидность. Вторая причина: я также думаю, что члены таких групп утягивают друг друга в пропасть, к „наименьшему общему знаменателю“ наподобие слабейшего звена в цепи».

Я ответил восемь часов спустя, в полвторого ночи, и мне кажется, что это мое письмо, как ничто другое, подводит итог выбранному мною после Ирака жизненному пути:

«Папа, я понимаю твои доводы, ценю прямоту, заботу и любовь. Многое из того, что ты говоришь, здраво и разумно. Я определенно не собираюсь скатиться к наименьшему общему знаменателю жизни. Я закрывая глаза на проблемы, которые значительно ослабляют мою способность и возможность преуспевать и жить счастливо.

Я стараюсь быть честным с собой, чтобы выйти из этой ситуации. Для этого я должен идти не по пути наименьшего сопротивления (отрицания), а по тернистой тропе, которая, я знаю, поможет мне развиваться.

Хотя тропа, на которую я сейчас ступил, вызывает у меня определенный страх, я ощущаю больше спокойствия, а следовательно, больше уверенности: я смогу двигаться дальше в соответствии с тем, что собираюсь сделать и каким хочу стать.

Я не жду, что ты в полной мере поймешь меня, потому что мои переживания для тебя — всего лишь личные истории. Но для меня это кровь, пот и слезы, которые поглощают все мое существо…»

Наверное, со стороны мое письмо казалось рассудительным, но на самом деле меня всего трясло. Не думаю, что отец когда-нибудь поймет, как больно мне было потерять его уважение. После этого я будто провалился в кроличью нору. Выразив родителям свое «фи», отправив им письмо о зачислении в Колумбийский университет, я не общался с ними несколько месяцев. Не предупредил, что не приеду на День благодарения. Просто не явился. Небывалый случай для семьи Монталван! Наверное, поэтому в те выходные я залил шары «Бакарди», размышляя над тем, как бы хорошо было заснуть и больше не просыпаться.

Несколько недель спустя, 15 декабря 2007 года, я получил еще одно электронное письмо от отца, в нем говорилось:

«Я был у психиатра, которого мне порекомендовали, чтобы попытаться понять, что между нами произошло. Мы проговорили час, и он посоветовал мне литературу и пару сайтов — все это я изучил.

Хотя я все еще не слишком хорошо понимаю, но теперь осознаю, что не следовало отправлять тебе это письмо, и прошу прощения. Я уважаю твое решение (больше со мной не разговаривать), но если захочешь помочь мне понять, звони в любое время».

Это был серьезный шаг навстречу. Латиноамериканцы поколения моего отца не ходят к психотерапевтам. Никогда не говорят: «Я не понимаю. Пожалуйста, помоги мне». И очень редко извиняются. На следующий день мы созвонились. Не помню, что именно мы говорили, но, услышав его голос, я ощутил колоссальное облегчение. «Можешь рассчитывать на меня… это наша общая беда», — написал он мне следующим вечером. Над этой строчкой я заплакал, сидя в своей необставленной квартире.

Я был в замешательстве. Я все еще злился на отца, но он протянул мне руку, а я ужасно скучал по родителям. Я не мог и подумать о том, чтобы пропустить Рождество в кругу семьи, и не только потому, что боялся еще один праздник провести в пустой квартире на пару с бутылкой. Так что за два дня до Рождества я поступил так, как всегда делал, когда мне нужна была помощь, — позвонил отцу Тиму, священнику-иезуиту из Калифорнии.

Мы познакомились по телефону после моего второго срока в Ираке, весной 2006 года. В то время он не работал на вооруженные силы, но мне его посоветовал друг — такой же солдат, как я. Одно из неофициальных предложений:

— Я знаю, каково тебе, парень, а он может помочь.

Я вырос в католической семье, поэтому без колебаний могу сказать: отец Тим — идеальный священник. Он знает, что такое служба, так как был капелланом при колледже по подготовке офицеров резерва, и еще он был очень образованный человек. У него пять ученых степеней, в том числе доктора философии по нейробиологии, поэтому он понимал, как травмы мозга влияют на мои действия, мысли и самоконтроль. Когда-то отец Тим был алкоголиком. Он тридцать лет упорно работал над 12-шаговой программой, чтобы избавиться от зависимости, — и работает до сих пор каждый день, потому что алкоголик, как и страдающий ПТСР, не может исцелиться полностью. Он очень сострадателен. Очень терпелив и тактичен. Возможно, из-за своего прошлого священник никогда не осуждал мой выбор и мои ошибки. Он слушал. Предлагал выход, но и направлял меня к моим собственным решениям. Глубоко верующий, отец Тим делился со мной своими убеждениями, но никогда не принуждал меня соглашаться и не делал это обязательным условием получения его помощи. Не знаю, со сколькими солдатами он говорил в тот период. Наверное, их были десятки, а то и больше, но все же этот человек всегда был на связи, и днем, и ночью. Я звонил ему в самые тяжелые моменты, часто в четыре часа утра, но он никогда не отказывал мне. Были месяцы, когда мы с отцом Тимом разговаривали каждый день, но он никогда не жаловался.

Когда я рассказал ему о письме папы, он дал мне простой совет: