Наталия Медведева - Отель "Калифорния"

«Какая она дура все-таки!» — подумала Настя и попросила у Джоди чек.

— Настия, ты будешь на шоу у Мэрилин из «Арпеджио»? — Питер записывал телефон Осени.

— Конечно! Она там у нее звезда! Но эта Мэрилин делает меня больной! Надеюсь, у нее достанет денег, чтобы оплатить все эти репетиции и примерки. — Джоди отыскала чек для Насти, как раз за шоу для фирмы «Арпеджио», откуда ушла главный дизайнер Мэрилин.

— Она очень правильно сделала, что столько лет проработала в «Арпеджио»: всему научилась, завела связи, контакты. Нашла, видимо, финансистов, кто верит в ее артистические способности. — Из приличия Питер дал свои карточки двум другим моделям, без грудей из желе.

— Я желаю ей удачи, но каждый раз в даун-тауне я схожу с ума. Целая улица рубашек. Или целая улица штанов! Где столько… задов найти на все эти штаны?! Тем более в Лос-Анджелесе никто не одевается. Зачем? Для супермаркета?

Настя перебила Джоди: «Я позвоню из другой комнаты, о'кей?» — и она ушла за перегородку.

Она набрала номер Дика. Отвечала запись. Настя хотела повесить трубку, но передумала: «Dear Richard! Richard no good!»[117] — потому что он должен был быть дома. После очередного ланча со своей дочерью. В трубке что-то зашебуршало, и Настя услышала его голос.

— Я дома, пусс. Не хотел подходить из-за этой суки.

— О, я не знала, что так зовут твою дочь.

— Ты знаешь зато, что я имею в виду. Ты едешь?

— А ты в настроении меня видеть?

— Еще как! Вместо нее я накажу тебя!

Ричард ходил вокруг дивана, на котором, забравшись с босыми ногами, сидела Настя.

— Она действительно беременна! Как идиотски она выглядит. Она икала весь ланч. — Ричард делал большие шаги, большие глаза — черная точка в бесцветном почти зрачке расширялась. — Она копия своей матери. И этот ее муж — не муж, мечтает, видите ли, поехать в Польшу. Сукин сын. Вот именно, в Польшу его, где есть нечего! — Ричард пил молоко. Делал большие глотки, заставляя себя пить молоко, чтобы не пить спиртное.

Его дочь с «не мужем» решили поехать пожить на родине ее матери, первой жены Ричарда.

— Я думала, что ты современный родитель, а ты — как все, как мои…

— Нет, я не как все. Я мог давным-давно уже не заботиться о ней, не оплачивать ее университет.

— Почему родители рассчитывают на автоматическую преданность детей? Мои родители вообще должны быть в ярости. Они меня растили, учили, воспитывали, а я — фьить! — улетела… А Америка автоматически рассчитывает на преданность эмигрантов. За то, что дала им возможность жить в свободной стране — то есть жрать много и свободно колбасы! Джентльмены из эФБиАй так мило звонят в дверь — вы, мол, ничего не обязаны, но если что-то знаете о соседе… Конечно, за колбасу надо платить! За вид на жительство надо стать доносчиком!

— Настья, ты все смешала. При чем здесь Америка?!

— Ни при чем. Или при том, что это волнует меня больше, чем твоя дочь.

— Ты можешь быть иногда очень nasty[118]! — Ричард, впрочем, сам подумал, что слишком разбушевался.

Настя даже моложе его дочери! Хотя, может, поэтому? Будто продолжая ругаться с дочерью.

— Насти, Настаси, так говорили о теннисисте. И вот пожалуйста. Совсем недавно это был спорт избранных, теперь каждый родитель сует своего ребенка учиться играть в теннис. В надежде, что тот станет загребать миллионы. И ты не хочешь, чтобы твоя дочь рожала, ехала в Польшу, потому что надеешься, что она кем-то может здесь стать. Не как ее неудачливая мама. — Настя хотела добавить «и не как ты, Ричард», но удержалась.

Ричард провел обеими руками по волосам, закрыл глаза на секунду, потом взял Настю за руку и повел в спальню.

— На Филиппинах насилие употребляется как пытка. — Настя лежала на постели, поверх покрывала. С одной ноги свисали не снятые джинсы.

— Ты считаешь, что я тебя изнасиловал? Ха, ты не очень бы возражала. Все русские мазохисты! — Ричард потянул за штанину джинсов.

— О, без ярлыков, пожалуйста!

Дик потрепал Настю по голой ляжке: «Мягенькая, пусс!» Настя подумала, что все мужчины любят «мягенькое», и нет, наверное, такого, который, хвастая перед другом качествами новой подруги, говорил бы — ноги у нее волосатые, пятки, как наждачная бумага, прыщи на попе создают впечатление жабьей кожи, воняет от нее мочой и на верхней губе у нее бородавка с волосами… Настя аж взвизгнула от всего представленного.

— Ты все еще представляешь, что тебя… пытают? — Ричард принес бокал вина.

— Нет. Я просто подумала, что моя мягкость стоит пятнадцать долларов в месяц. Нежная щечка — двадцать долларов. Мой запах — сорок пять долларов на три недели, и так далее, и тому подобное. Вульгарно, да? Но мягко…

— Тебе нужны деньги?

— О, шит! Я просто так сказала! О, фак! — Ей было стыдно, она вообще терпеть не могла говорить о деньгах, о том, что у нее их нет.

— А я не просто! Лучше я дам тебе денег, чем этой девчонке. Сука! — Последнее слово в адрес дочери было сказано уже не так зло, как до постели.

«Он меня выеб, будто наказывая. Зло. Дочь-то свою он наказать так не может», — но ей понравилось. И чем больше она постанывала под ним детски кошачьим голоском, тем сильнее чувствовала его в себе, тем он сильнее становился в ней.

— Хэй, татарин! Я тебе купил твоего Хэма. Называется «Movable feast» по-английски. А не праздник там чей-то… — Ричард принес книгу, обернутую и перевязанную ленточкой.

Настя схватила, развязала и… вспомнила себя в школе в четырнадцать лет, как она прячется от библиотекарши, потому что не хочет возвращать «Праздник, который всегда с тобой».

— Ой, я помню, как мне было грустно, когда я читала ее по-русски. Но не плохо, хорошо грустно.

— Это ностальгия романтическая. Но скоро, может, увидишь Париж, а?

Настя вздохнула. Она так и не поняла, кто такой Джон Касабланка. Поняла только, что надо быть в его агентстве. В Нью-Йорке или в Париже. Джоди нахваливала ему Настю, говорила, что она очень биг[119] в Лос-Анджелесе, Касабланка говорил, что она сможет сделать биг в Нью-Йорке… а Настя себя чувствовала маленькой-премаленькой.

— Настья, опять ты все усложняешь. Сумасшедший татарин, вспомни своих боевых предков! Поедем к итальянцам, поедим, а то из-за беременной женщины я остался голодным.

«Two guys from Italy»[120] назывались итальянцы. Одна из дюжин пиццерий под таким же названием. Лучшие «ребята» находились на Сансете. Насте там нравилось, потому что они с Ричардом были почти всегда единственными клиентами. Хозяину, приятелю Ричарда, это, конечно, нравиться не могло. Но пиццерия в этом районе не пользовалась популярностью — у проституток не было времени на поедание пиццы, проезжающие же мимо предпочитали заведение в нескольких блоках — «Пуссикэт».

Дарио — хозяин — сидел в белом переднике, в компании приятелей-итальянцев-бесплатных клиентов. Незанятые столики в красных скатертях в шашечку освещались тающими в стаканчиках свечками. Ричард разменял доллар и бросил в щелку джук-бокс[121] сразу несколько монеток, обеспечив «ребят» музыкой надолго.

Брель «заплакал» «Ne me quitte pas…»[122], Ричард продегустировал «Кьянти»: «М-м-м-м, очень неплохо!»

— Откуда ты знаешь эту песню?

— От нелюбимых тобою моих жен. Все эти адамо-азнавуры-далиды были их любимыми исполнителями. Помимо Пресли, конечно. Так что можно сказать, мои жены меня познакомили с другим миром.

— Поэтому ты мне и нравишься, Ричард. Ты знаешь, что есть и другие миры, а не только Америка. И если завтра президент скажет, что Советский Союз враг, ты не будешь думать, что все двести пятьдесят миллионов — или сколько их там — враги. Как большинство американцев.

Им принесли гигантские чаши с салатом — Дарио американизировался, то есть увеличивал порции.

— Под большинством, Настия, ты имеешь в виду простых людей, среднего человека, да? Так разве такой средний в Советском Союзе не считает Америку врагом?

— По-моему, нет. Там всегда подозревают, что не все сказано, поэтому не доверяют информации и ищут сведений еще откуда — нибудь.

— То, что называется у нас свободой информации и прессы.

— Что толку от вашей свободной прессы и информации, если ей не интересуются! Я ненавижу русское, может, вообще славянское преклонение перед Западом. Но отчасти именно это заставляет людей быть… более любопытными, что ли. Американцы же, считая себя number ONE, ослеплены собственным значением и ничего вокруг себя не видят. Они до сих пор спрашивают, есть ли TV в СССР! И в то же время это не мешает им считать Советский Союз угрозой, говорить о руке Москвы!

— О, Настия, простому человеку вообще не свойственно интересоваться чем-то дальше своего дома, семьи…