Кристин Айхель - Обман

– Именно в бездонную.

– Я ничего не знал о ней, мы ведь познакомились совсем недавно, до безобразия недавно и поэтому придумали себе общее прошлое, основанное исключительно на кинофильмах, книгах и музыке. Может, ты помнишь популярный в ту пору фильм с Аленом Делоном в главной роли. Да, разумеется, он был одинок и красив. Ты помнишь, как заявили о себе Фрэнк Синатра и Дин Мартин (легко вспомнить, но трудно забыть). Ты помнишь едкий запах школьных физкультурных залов, жалкое состояние половой зрелости? И хотя она моложе, значительно моложе меня, по возрасту, как принято выражаться, годилась бы в дочери, – тем не менее нас связывало общее прошлое, и мы оставались рядом на протяжении всей нашей жизни, ибо обожали одних и тех же артистов, любили одни и те же дурацкие песни и всякую прочую дребедень. Мы были как бы сиамскими близнецами, разделенными после рождения, независимо от разницы в возрасте. Мы представляли собой два биографических сгустка, наконец-то слившихся в один мощный поток, бушующий, неудержимый и судоходный. На этих бурных волнах неслись наши бумажные кораблики, собачьи глаза Аль Пачино и аккордеонисты Дина Мартина, а также полоски на концертном костюме Джинджер Роджерс. Когда Фред Астер объявлял о невесомости, мы в один голос возглашали «ты еще помнишь?» как сестрички, сентиментальные, мечтательные, и этот поток не иссякал вплоть до сегодняшнего дня.

– Тогда, стало быть, я всего лишь паромщик?

– Вы другая.

– Вы повторяетесь.

– Я устал.

– Я еще никогда не ощущала себя такой бодрой.

– Пощадите меня.

– Необычная просьба…

– О Порти, как тебя люблю, ты должен от нее меня спасти, не дай ты мною завладеть, не дай свести меня с ума. А если ты меня удержишь, принадлежать тебе я буду навсегда.

Мне не суждено его увидеть, но и этого уже достаточно. Мне и так пришлось все разрушить, что остается другим, если ничего больше нет. Мне пришлось рвать письма, черный шелковый шарф. А вот сделанные на «Полароиде» фотографии даже не удалось разорвать на части, пришлось их резать ножницами, было больно на это смотреть. Потом я попробовала сжечь клочки бумаги, но опять ничего не вышло, каждый раз с клочков бумаги на меня смотрели то рука, то губы. Потом слегка обуглившиеся листочки я разбросала по разным мусорным корзинам. Мне было больно сознавать, насколько я упорна.

– Значит, последняя ночь.

– Госпожа, давайте без мелодрам.

– Почему же? Это ведь последняя ночь. И я не уверена, хочу ли пожелать себе пережить эту ночь.

– В эту самую ночь вы сохраните радость жизни. Целиком и полностью доверьтесь мне.

– В жизни мелодрама встречается чаще, нежели трагедия.

– Я жду, принцесса.

– И что это за игра?

– Это вовсе не игра.

– Значит, конец.

– До конца далеко. Любовь живет вечно.

– Ах, ну разумеется.

– Нет, нет. Этот лозунг я как-то увидел в одном борделе, в Ольденбурге – вышитый крестиком в цветной гамме безрадостного кухонного интерьера, да еще на общем сером фоне. Скорее всего подарок благодарного клиента.

– Стало быть, это всего один раз и никогда больше? Париж гибнет, а Рим горит?

– Да, принцесса, именно так.

– Помедленнее, пожалуйста. Не гоните так.

– Боже мой, мы же не связаны супружескими узами.

– Мне просто хочется достичь цели. Это значит, мне не хотелось бы это форсировать.

– Вам нечего опасаться. Скорее мне надо бояться.

– Вы считаете, она стремится вас погубить?

– Да.

– Она дочь Хризантемы?

– Да.

– Кокин с ее поблескивающими глазенками и шелковистой кожей.

– Да.

– Печенье для гурманов.

– Да, да.

– Когда она назвала вам свое имя?

– Утром после съеденного мороженого. Она была свидетельницей того, как я в последний раз встречался с ее матерью. Тогда она меня увидела. А я ее нет.

– Ну и?…

– Звонили все набатные колокола, от рождественских до похоронного звона. Но до моего слуха доносилась только музыка, тихий ласковый звон пронзал мою душу.

– Что ее ожидает?

– Понятия не имею.

– И тем не менее вы едете туда?

– Она держит меня в руках. Ей известно, как погибла ее мать. Она подготовила мое бегство, позаботилась об автомобиле. И у нее есть деньги. Еще потребуется немного времени, прежде чем я подберусь к деньгам Лизы и Эльзы. Это мой единственный шанс.

– Стало быть, речь идет не о Кароле в шапочке Красного Креста?

– Нет.

– Какая роль предназначена мне?

– Понятия не имею.

– Кто знает, может быть, я неплохая секундантка.

– Может быть, неплохая помощница егеря. Пожалуйста, не забудьте положить несколько дубовых листьев в мой кровоточащий рот.

– Как умерла Хризантема?

– Об этом потом, пожалуйста.

– «Потом» сжимается. С каждым метром, который мы преодолеваем на этом безутешном шоссе, «потом» превращается в мало что значащее ничто.

– Вы говорите уже как я.

– Кто же я?

– Нана.

– Вы устраиваете настоящую гонку.

– Ошибка номер сто три. Впрочем, сейчас это уже не так важно. А вы-то кто?

– О чем вы?

– Вы кто? И кто я?

– Маленькая серая жемчужинка в вашем колье.

– Как поэтично.

– Мне так не кажется. Маловероятно, что именно крохотная серая жемчужинка не соскочит с нитки, равно как и другие жемчужинки.

– Вас зовут, кажется, фрау Майнц или?

– Вы что? Сходите с дистанции?

– Я играю против вас, причем впервые. И не уверен, удастся ли мне это пережить.

– Нервничаете?

– Скажем так – волнуюсь.

– Остановитесь.

– Чего ради? Чтобы снова припудрить нос?

– Остановитесь. Не мешало бы составить компанию дамам на заднем сиденье. Еще раз и никогда больше.

– Ну и как?

– Ее нет.

– Может, не там и не в то время?

– Это ее игра. Заставляет меня ждать.

– Коварная и изящная игра.

– Все учтено…

– А если она вообще не придет?

– Маловероятно.

– Все останется по-прежнему – отдельные номера?

– Разумеется.

– Мне уже сейчас вас не хватает.

– Благодарю.

– Это не был комплимент.

– Вы не психолог.

– Нет.

– Значит?

– Оставим все как есть.

– Нет, я хочу знать все. Причем немедленно. Как вы проникли в тюрьму? Может, вас запекли в торт?

– Это проще, чем кажется. Ведь вам как авантюристу такие вещи должны быть известны. Например, документы не такая уж мелочь. Я имею в виду удостоверения, свидетельства, рекомендации…

– Я в этом не очень разбираюсь.

– Но я знаю, что вы – мастер своего дела. Важные операции в вашем деле все еще выполняются вручную. Музыка. Любовь. Смерть.

– Пожалуйста, назовите мне ваше настоящее имя.

– Это совсем не важно. Кроме того, вы все равно никогда не обращаетесь ко мне по имени. Я даже понимаю вас… Ведь можно проболтать попусту, направленно растягивая слоги, что может чувствительно нарушить идиллию языкового общения.

– Угостите меня лучше джином с тоником.

– Здесь это в общем-то не разрешается.

– Термос с кусочками льда. Мне надо было бы это знать.

– К сожалению, термоса у меня с собой нет. И льда в мини-баре тоже. Я смотрю, вы любитель пропустить рюмку перед сном.

– Вот видите, вы тоже не обращаетесь ко мне по имени.

– Мы только что напоролись на профессиональный сбой.

– Я что, оказался в ловушке?

– Если хотите, можете уйти.

– С кем вы заодно? С полицией? С Кокин? Что случится со мной, если я выйду из гостиницы? Меня сразу же застрелят, или…

– Или?…

– И это долго будет продолжаться?

– Не думаю.

– Почему здесь нет Кокин?

– Может, ее собачка приболела.

– Так кто же вы?

– Телефон.

– Опять горничная? У вас нет посетителей? Это что? Код? Это ваш номер, доктор. Кому известно, что вы сейчас здесь?

– Я в ванной. На звонки не отвечаю.

– Тогда перезвонят позже.

– Ладно. Алло? Да, большое спасибо.

– Кто это был?

– Майор Доммю. Приглашает нас в бар выпить шампанского. Говорит, за счет гостиницы.

– Да врете вы.

– Какое ужасное слово.

– Черт возьми, все-то вы врете.

– Идемте. Ложь – нечто связанное с дилетантами.

– В конце концов, дилетант то же самое, что любовник.

– Так и есть.

– Не собираюсь я пить шампанское в баре.

– Тогда закажите нам что-нибудь поесть.

– Я не голоден.

– Можно заказать в номер что угодно. И не обязательно многослойный бутерброд с мясом, помидорами, салатом и майонезом. Есть еще меню из скромных трех блюд…

– О да. Кровяная колбаса, жертвенный барашек, страстоцвет. Как тонко заметил Шуман: слово «блюдо» выбрано не без изыска. Но при этом мне приходят в голову мысли не о пиршестве, а о настоящей военной кампании.

– Пошли.

– Ты приготовишь мне пир перед лицом моих врагов. Я сейчас вернусь в свой номер.

– Кланяйтесь вашему Шуману.

Я никогда его больше не увижу, но он все еще здесь. Я никогда в жизни больше не надевала неглаженые тенниски. Темно-красную губную помаду я выбросила.