Морли Каллаган - Любимая и потерянная

— В самом деле?

— Да. Очень неглупая молодая девушка, очаровательное существо, — ответил он с грустной улыбкой. — Но говорить с ней все равно, что со стеной. Сплошной идеализм, ни малейшего благоразумия и самое безжалостное отношение к тем, кто окажется у нее на пути. По-видимому, для нее они просто не существуют. Этакая непреодолимая тяга к невозможному.

Искреннее, непритворное чувство, прозвучавшее в его словах, удивило и Макнаба и Карвера. Вино сделало Макэлпина болтливым. Он мечтательно кивал головой, а в мыслях своих уже давно покинул дом Мэрдоков и сидел в голой комнате на Крессент-стрит, возле железной кровати, разговаривая с Пегги.

— Мягкое сердце хорошо лишь в сочетании с твердым разумом, — ласково сказал он вслух, обращаясь к Макнабу; и вдруг, моргнув глазами, сконфуженно откашлялся, поняв, что начал отповедь, которую собирался сделать Пегги во время последнего спора.

На стене за спиной Макэлпина висел портрет лесоторговца Мэрдока, написанный в темных тонах — коричневом, черном и цвета жженой охры. На фоне этого портрета лицо Макэлпина, стоявшего со скрещенными на груди руками, казалось бледным и унылым. «Бог ты мой, — подумал он, — что я плету? И все этот чертов глоток виски. Ведь предполагается, что речь у нас идет о международных делах и Объединенных Нациях». Немного овладев собой, он продолжал:

— Я хотел сказать, сэр, что вы, со своей стороны, ясно видите, как превратно понимают эти идеалистически мыслящие люди самое устройство Объединенных Наций. Оно действительно цинично, сэр, но вы пытаетесь представить его в его настоящем свете, верно?

— Мне нравится ваша… мм… искренность, Макэлистер, — выдавил из себя член кабинета. — Пусть же восторжествует твердость.

— Именно твердость, — согласился Макэлпин.

Он еще не совсем протрезвел, но привычные фразы вернули его в прежнюю колею. После той ночи, которую он провел в вульгарном негритянском клубе, терзаясь из-за девушки, которой почти не знал, он снова почувствовал себя в своем кругу. Он снова был в привычной атмосфере, и к тому же в голове у него прояснилось, он уже мог сосредоточить свое внимание на морщинистой, тонкой шее Эрнеста Хэвлока, который стоял к ним спиной и все время вертел головой. Вот он поднес к шее руку — мистера Хэвлока беспокоил сквозняк, тянувший из открытого окна.

— А ведь он насквозь продулся, этот мистер Хэвлок, — заметил Макэлпин. — Прямо жалко смотреть.

— Что вы имеете в виду? — спросил мистер Карвер.

— Я говорю, что дует из окна. Придем же на помощь мистеру Хэвлоку! Закроем окно!

— Я закрою, Джим, — сказал мистер Карвер и, когда член кабинета отвернулся, чтобы взять еще одну палочку сельдерея, шепнул: — Независимость — похвальное свойство, но вы уж очень лезете на рожон.

К этому времени гости Мэрдоков, исчерпав все возможности церемонной беседы, затосковали и стали разбредаться кто куда. Все общество мало-помалу разбилось на две большие группы. Франкоканадцы перебрались в гостиную, где чувствовали себя непринужденно в обществе своих, а англичане потянулись в столовую, влекомые сандвичами и пирожными. Член кабинета министров, оставшись наедине с внушавшим ему тревожное опасение Макэлпином, с напускной сердечностью сказал:

— Мне нужно позвонить. Я скоро вернусь, Макэлистер, — и быстро удалился.

Макэлпин остался один, недовольный и расстроенный. Такого острого недовольства собой он еще никогда не испытывал и не понимал, из-за чего оно. Неожиданно раздался голос Уэгстаффа: «Я не допущу, чтобы нас втягивали в неприятности». Потом голос Роджерса: «Кого-то прирезал в Мемфисе». Потом эти голоса исчезли. Он уже не был уверен, что слышал их. Но тут вдруг он увидел, разумеется, под влиянием винных паров, но с поразительной отчетливостью увидел перед собой деревянного леопарда и Пегги. Словно зачарованная, девушка смотрела и смотрела на зверя, пока он вдруг не прыгнул на нее.

— Берегитесь! — крикнул Макэлпин.

— Джим! Джим! — окликнула его Кэтрин.

— А, Кэтрин, вот и вы, — сказал он с невыразимым облегчением.

— У вас такой страдальческий вид, Джим.

— Тоскую в одиночестве.

— Разве это такое уж бедствие? В этом доме кого угодно могут бросить одного. Скажите лучше, Джим, что вы тут наговорили? — спросила она озабоченно.

— Да почти ничего. Мы разговаривали о политике. А что?

— Папа немного встревожился.

— Что же его тревожит?

— Вы не сказали ничего обидного Макнабу? Или Хэвлоку?

— Оскорбить его? Да ни за что на свете! И зачем мне его оскорблять?

— Станьте на время паинькой, Джим, Не будьте таким прямодушным. Это хорошо, но не сейчас и не здесь, ладно?

— Я человек прямодушный, — ответил он величественно. — Разве не поэтому ваш отец хочет, чтобы я работал у него?

— Но вы еще не получили места, Джим. Смотрите, как бы оно не ушло у вас между пальцев.

— Не получил. Это верно — не получил. Я буду осторожен. Принести вам что-нибудь выпить?

— Нет. Я от вас удираю. Пожалуйста, не пейте больше.

— Ни в коем случае, — твердо ответил он.

Гости расходились. В опустевших комнатах стали заметны картины на стенах, ковры на полу. В гостиной был огромный китайский ковер. В столовой — персидский. Слова Кэтрин встревожили Макэлпина. «Что же это на меня нашло? Что заставляет меня разрушить все до основания?» — думал он. Перейдя в гостиную, он потолкался среди французов, с важным видом обсуждавших романы Андре Жида. У всех этих франкоканадских католиков протестант Жид вызывал бурный восторг. Их пленял его стиль. Макэлпину стало скучно. Его охватило еще большее раздражение. Рядом с ним о чем-то спорили Карвер и нагловато улыбающийся молодой адвокат-француз, безупречно говоривший по-английски.

— Вы же не можете отрицать, что у вас не хватает технической интеллигенции, — говорил Карвер. — Весь упор сделан на гуманитарное образование, на искусство, изучение классиков.

— Да, нам требуется больше инженеров и меньше юристов, — ехидно посмеиваясь, согласился француз. — Но мы пренебрегаем и другими важными вещами, верно? К примеру, витаминами, которые содержатся в томатном соке.

Он засмеялся и отошел. Мистер Карвер повернулся к Макэлпину.

— Проблема образования — попробуй потолкуй о ней с этими «лягушатниками»! — Он презрительно фыркнул. — И тем не менее я намерен добиваться своего.

— Вы совершенно правы, — согласился Макэлпин с самой убийственной иронией, на какую только был способен. — Бремя белого человека, не так ли, а?

— Я вас не понял, Джим.

— Я имею в виду ваше стремление усовершенствовать образовательную систему. Это бремя вы взяли на себя, — пояснил Макэлпин, потрясенный собственной безрассудностью.

— А, теперь ясно.

Макэлпин ждал продолжения: «Я превосходно понимаю, что вы имеете в виду — и вы, и та девушка и все эти негры». Но мистер Карвер улыбнулся, преисполненный одним лишь миролюбием.

— Очень метко подмечено, Джим, — сказал он благодушно. — Бремя белого человека — отлично. Нужно запомнить.

Из прихожей доносились голоса:

— Доброй ночи, Анжела… Всегда с огромным удовольствием… Доброй ночи… Доброй ночи, моя дорогая…

— Обратите внимание на Анжелу, — сказал, опустившись на стул, мистер Карвер своему собеседнику, также последовавшему его примеру. — На всех бросает лучик света и никого не обделяет. Сколько женственности, теплоты, изящества. М-да… И все же интересно было бы узнать… Ну да ладно, — он положил руку на колено Джиму. — Да, кстати, — произнес он доверительно, — сегодня днем мы по душам потолковали с Хортоном. Я ввернул, что мы с вами намерены отправиться на подледный лов.

— Он тоже хочет ехать с нами на рыбалку? — спросил Макэлпин.

— Хортон? Я не уверен, что он способен отличить рыбью голову от хвоста, — ответил мистер Карвер с широкой улыбкой. — Джим, — сказал он уже совсем другим тоном. — Место за вами. Все решено. Колонка три раза в неделю. Когда бы вы смогли приступить?

— В любое время.

— Прекрасно! Так, может, с понедельника вам уже начать выписывать гонорар? Хортон предлагает сотню в месяц. Если все пойдет хорошо, мы на этом, конечно, не остановимся. Я бы вам посоветовал подготовить за неделю две-три колонки и дать посмотреть мне. А печататься начнем, скажем, недельки через две. В редакции есть стол, вы можете за ним работать. А можете и не ходить в редакцию, если это вас как-то связывает и заставляет чувствовать себя стесненным, я не против.

— Я попробую поработать у себя, мистер Карвер.

— Как вам угодно, Джим.

Их взгляды встретились. Благожелательно и задумчиво улыбаясь, мистер Карвер ждал какого-нибудь изъявления признательности. В комнате было так накурено, что у него покраснели веки. Но Макэлпин не испытывал ничего, кроме мрачного чувства удовлетворения. Радостного упоения своим успехом почему-то не было и в помине. Но это все еще придет, непременно придет, когда голова прояснится. Он почти не слышал, о чем ораторствует расфилософствовавшийся мистер Карвер.