Подменыш - Донохью Кит

— Способ номер два, — продолжал Смолах. — Уйти от нас и жить в одиночестве. Но это невыгодно ни тебе, ни нам. Мы нужны друг другу.

— К тому же жить в одиночестве очень грустно, — вздохнула Чевизори.

— Грустно-то грустно, — произнесла Крапинка, — но ощущать себя одиноким можно и в компании двенадцати друзей.

— Если выберешь этот способ, — сказал Лусхог, — я тебе не завидую. Вот представь, провалился ты в какую-нибудь яму и не можешь вылезти. И что делать?

Потом снова заговорил Смолах:

— Те, кто выбирает одиночество, обычно очень быстро погибают. В метель можно заблудиться или замерзнуть. Или уснешь, а во сне тебя укусит каракурт.

— Дай где ты найдешь место лучше, чем это? — спросил Лусхог.

— Как подумаю, что осталась бы одна, мне сразу плохо становится, — закатила глаза Чевизори.

Крапинка посмотрела куда-то вдаль:

— Есть и третий способ — украсть человеческого детеныша и занять его место.

— Не так все просто, — произнес Смолах, — сначала надо найти подходящего ребенка, разузнать все о нем. И в слежке участвуем все мы.

— Это должен быть очень несчастный ребенок, — добавила Чевизори.

Смолах бросил на нее сердитый взгляд:

— Не перебивай. Кто-то изучает его привычки, кто-то учится копировать голос, другие выясняют подробности его жизни, стараются все узнать о родителях, братьях, сестрах, родственниках, знакомых.

— А я стараюсь держаться подальше от собак. Собаки очень подозрительные, — опять встряла Чевизори.

Смолах глубоко вздохнул, но на этот раз ничего ей не сказал.

— Нужно узнать о ребенке все, чтобы потом люди поверили, что ты — это он.

— А я вот хотел бы найти семью с кучей детей, — мечтательно начал Лусхог, аккуратно сворачивая самокрутку, — и выбрать кого-нибудь из середки, за такими обычно особенно не присматривают, так что даже если немножко облажаешься, никто и не заметит. Например, шестого сынишку из тринадцати или четвертого из семи. Правда, таких больших семей сейчас почти нет.

— Я так хочу снова стать чьей-то дочкой! — вздохнула Чевизори.

— Как только находится подходящий вариант, — продолжал Смолах, — мы крадем этого ребенка, надо только выбрать момент, чтобы он или она оказались одни. В России однажды нескольких подменышей застали в тот самый момент, когда они собирались украсть малыша. Крестьяне схватили их и сожгли на костре.

— Думаю, гореть на костре не очень приятно, — глубокомысленно произнес Лусхог, выдохнув дым из ноздрей. Похоже, что его смесь уже начала действовать, потому что он разразился длинной речью: — Я вам рассказывал уже о той девчонке-подменыше, которая сдуру или еще с чего там еще залезла в комнату к ребенку, которого мы собирались украсть на следующий день, и начала перевоплощаться. И вот она перевоплощается, перево… площается, пере… во… в общем, переделывает себя по полной программе… И тут раздаются шаги на лестнице. И она, бац, лезет в шкаф. А это родители пришли. Они смотрят, дочки нигде нет, стали ее искать, открывают шкаф, а она там сидит и перево… делывается, вобщем. — Он затянулся еще раз. — Но она уже к этому времени успела переделаться кое-как — считай, повезло, — и сидит, на них смотрит. Они ей говорят, ты чего тут сидишь, выходи. Она вышла, а тут их настоящая дочка в комнату заходит. Родители оторопели. «И кто из вас настоящая?» — спрашивают. Настоящая говорит: я, мол, настоящая, а наша как заверещит нечеловеческим голосом — голос она еще не успела переделать: «Я! Я!» У родителей волосы дыбом, а она — прыг в окно со второго этажа! А нам начинай все заново. Вот такая история.

Смолах снисходительно поглядывал на друга, пока тот нес всю эту чушь, но потом посерьезнел:

— Конечно же, при подмене не обойтись без волшебства. Как ты знаешь, мы связываем украденного ребенка и бросаем его в воду.

— Типа крещения, — вставил Лусхог.

— Нет, это магия, — возразила Чевизори.

— После этого он становится одним из нас, — продолжал Смолах. — А ты теперь можешь выбирать один из этих трех путей, но ради первых двух я бы тебе своих башмаков не дал, как говорится.

Чевизори нарисовала на земле круг большим пальцем ноги:

— А вы помните того немецкого мальчика, который поменялся с Энидэем? Он еще умел играть на пианино…

Крапинка, зашипев, бросилась на Чевизори, схватила ее за волосы и повалила на землю. Села сверху и начала тузить кулаками прямо по физиономии. Чевизори заорала, как ненормальная, но Крапинка продолжала свое. Когда она остановилась, перед нами были две Крапинки, похожие друг на друга, как близнецы.

— Сделай как было, — заныла Чевизори.

— Сделай как было, — передразнила ее Крапинка.

Я не верил своим глазам.

— Тебя это тоже ждет, — сказал Смолах, показывая на Чевизори. — Так происходит перевоплощение. Вернуться в прошлое, увы, тебе не удастся. Вернуться к людям можно. Но только когда придет твоя очередь.

— Какая еще очередь?! Я хочу вернуться домой сейчас.

— Не, чувак, так нельзя, — очнулся Лусхог, — надо ждать очереди. Такой порядок. Один ребенок на одного подменыша.

— Боюсь, Энидэй, ты в этой очереди последний, — заметил Смолах. — Наберись терпения и жди.

Лусхог со Смолахем завели Чевизори в кусты и принялись колдовать над ее лицом. Оттуда раздалось похихикивание всех троих и нарочитые вопли: «Сделайте, чтоб было красиво», «О, смотри, получается, как в том журнале!» и «Ты что, хочешь сделать из нее Одри Хэпберн?!» Наконец они закончили, и Чевизори выпорхнула на поляну еще прекраснее, чем прежде.

Весь остаток дня Крапинка была несказанно добра ко мне и всячески пыталась загладить свою вину. Ее заботливость напомнила мне мою мать. Но помнил ли я ту на самом деле? Наверное, уже нет. А этот мужчина? Я на самом деле видел своего отца, или мне только показалось? Кажется, он узнал меня… Ночью я записал в дневнике все три способа, о которых рассказал Смолах, в надежде поразмыслить над ними в будущем. Когда все уснули, Крапинка села рядом со мной:

— Я так виновата перед тобой…

— Уже почти все прошло, — сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не застонать от боли.

— Послушай, наша жизнь здесь не так уж и плоха. Мы не стареем. Нам не надо содержать семью, воспитывать детей, искать работу… Никакой седины и больных зубов. Нам не нужны костыли и инвалидные кресла.

— Дети, которые никогда не вырастут.

— Мы счастливы немногим, что дает Фортуна…

Ее слова повисли в тишине.

— Это был мой отец? — спросил я после долгого молчания.

— Не могу сказать. Позволь прошлому остаться в прошлом. Пусть листья облетят.

Она ласково посмотрела на меня.

— Тебе нужно поспать.

— Я не могу уснуть, у меня в голове черт-те что творится.

Она прижала палец к моим губам:

— Слушай.

Ничего. Там были только я и она.

— Я ничего не слышу.

Но она, наверное, слышала какой-то далекий звук, а взгляд был обращен внутрь, будто там скрывался источник этого звука.

Глава 15

После возвращения домой из колледжа жизнь моя будто остановилась, вечера превратились в унылый кошмар. Я, если не стучал по клавишам, стоял за стойкой «У Оскара», обслуживал толпу, одержимую своими демонами. Я привык к постоянным клиентам, когда появился один странный парень и заказал шот виски. Он придвинул к себе стакан и уставился на него. Я отошел к другому клиенту, налил пива, нарезал лимон, вернулся, а виски в стакане не убыло ни на дюйм. Незнакомец очень походил на пикси: чистенький, трезвый, в дешевом костюме и при галстуке; насколько я мог судить, он так и просидел, не поднимая рук с колен…

— Что-то не так, мистер? Вы не пьете.

— Нальешь за счет заведения, если я сдвину стакан, не прикасаясь?

— Что значит сдвину? Куда?

— А куда надо, чтобы ты поверил?

— Все равно, — он меня зацепил. — Сдвинь с места, и, считай, договорились.

Он подал мне руку, мы скрепили сделку, и стакан перед ним вдруг поехал влево дюймов на пять и остановился.