Александр Горшков - Отшельник. Роман в трёх книгах

— Как другие? — в глубокой задумчивости повторил старец, не прерывая молитвы. — Спасителю нашему тоже говорили, когда Он вольной смертью шел на Голгофу: зачем Тебе это? Зачем эти страдания, позорная смерть? Неужели нельзя по-другому? Пожалей Себя! А Он пожалел только нас, грешных. И пошел на Крест, подчинив Себя воле Своего Отца. А ведь то не просто смерть была: пулю в затылок — и все. То была лютая смерть, страшная, медленная, мучительная. К тому же на глазах огромной толпы, которая визжала, кричала, хохотала, плевала в лицо, издевалась, требовала добавить страданий еще больше. «Эй, — подходили и кричали Ему, — других воскрешал, а Сам Себя не можешь?» Вот какая смерть была… А Господь выбрал ее, хотя знал наперед, что Его ждет…

Тем же тихим голосом он по памяти прочитал Евангелие:

— «И начал учить их, что Сыну Человеческому много должно пострадать, быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками, и быть у биту, и в третий день воскреснуть. И говорил о сем открыто. Но Петр, отозвав Его, начал прекословить Ему. Он же, обратившись и взглянув на учеников Своих, воспретил Петру, сказав: отойди от Меня, сатана, потому что ты думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» Наш грешный разум способен понять все это?

Отец Игорь молчал, не смея перебивать старца.

— «Неужели нельзя, как другие?» — он тихо повторил вопрос отца Игоря. — А вот скажи мне, отче, почему ты сам не поступил, как другие? Взял и пошел в священники. Не директором захотел стать, не ученым, не богачом, а батюшкой. Зачем? Мало над тобой смеялись, мало отговаривали? Шел бы, куда все идут, да и жил припеваючи. Ну, ходил бы иногда в церковь — тоже как все. Почему не захотел? Себя-то самого понимаешь?

— Я услышал внутренний голос Бога, звавшего меня на служение. Потому и пошел, долго не раздумывая. Хотя, наверное, мог бы жизнь свою и по-другому устроить: родители мои не бедные, и образование у меня в школе неплохое было.

— Вот и мудро поступил, прям как святые апостолы: услышали призыв Спасителя — и без раздумий пошли вслед за Ним. А теперь скажи, зачем ты в эту глушь забрался? В семинарии, вроде, на хорошем счету был, отличник по всем наукам, дядя у тебя благочестивый, в почете у церковных властей, мог бы попросить, пристроить своего единственного племянника куда получше. А ты шасть в эту глушь — и сидишь тут, кукуешь со своей матушкой да детками малыми. Мало над тобой друзья семинаристы посмеиваются? Вишь как? И тебя отшельником прозвали, хотя и не в лесу живешь. Себя разумными зело считают, в городах служат, деньжатам счет не знают. Почему не захотел с ними жить-не тужить? Зачем в это захолустье рвался? Хоть теперь можешь уразуметь?

— Хоть теперьто, наверное, могу, — прошептал отец Игорь, поражаясь прозорливости старца.

— Хочешь быть к Богу ближе, служить Ему Единому — обязан быть отшельником. Всяк в свою меру, какую Господь определил. Уйти, прежде всего, от себя самого надо, отвергнуться своего собственного «я». Мне ли, грешнику, учить такого образованного батюшку? В Евангелии Святом ответы на все твои недоумения.

И снова по памяти стал читать:

— «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною, ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее; какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его…»

— Видишь, как все просто? И науки-то особой никакой нет. Отвергнись себя, возьми крест — и иди за Мною. Проще не бывает. Да только людям, которые не хотят с собой расставаться, эта простота кажется непостижимой, а мы, кто стремимся жить по ней, кажемся дикарями, сумасшедшими, не от мира сего. Хотя для мира безумного, отвергшего Христа, когда Он первый раз пришел на землю, и отвергающего теперь, когда тайна беззакония совершенно истребляет святую веру, мы такими и есть на самом деле. Поэтому не удивляйся, отче, ничему: ни моему отшельничеству, ни своему. Где отвержение себя Христа ради, где верность Христу — там и отшельничество.

«Какой из меня отшельник!..» — мелькнуло у отца Игоря.

— Отшельник и есть, — в который раз прочитав его мысли, ответил старец. — Наш ты по духу, потому открыл Господь эту тайну тебе последнему, чтобы сокрыл ты ее от постороннего взора людского в своем сердце и в моем бренном теле, когда предашь его земле.

— И как мне теперь жить с этой тайной? — отец Игорь ощущал себя в странном, совершенно неизвестном доселе мире и времени.

— Господь уже указал тебе, как жить. Так и живи, не ищи ничего другого, пока Он Сам по Своей премудрости не определит, чему в твоей жизни быть дальше. Слушай Его голос, слушай голос своей совести, не поступай ни в чем вразрез с ней — и тем приготовишь душу к встрече с Богом.

Отец Игорь внимал мудрым словам старца.

— Жизнь любого отшельника в основе своей очень проста. Помнишь пословицу? «Чем дальше в лес — тем больше дров» Или ягод, или грибов. Вот пока ходил ты по лесной опушке, грибовто всего ничего собрал. А пошел вглубь леса — так и корзинка полной стала. Так и тут: чем дальше от суеты мирской, от разных забот, тем больше тишины — и не только чисто внешней, но и внутренней. Чем меньше заботишься о внешнем, тем больше остается внимания внутреннему. Совершенный отшельник совершенно отрекается своего «я» и предает себя всецело Богу, наполняя жизнь только молитвой. И чем чище станет душа, тем станет чище и сама молитва — возвышеннее, приятнее Богу. Меньше попечений о земном — и душа сама воспаряет к небесному, к своему Творцу.

— Но и о другом помни, отче, коль «не убоишися от страха нощнаго и стрелы, летящия во дни»: в лесу звери водятся. Это там, на окраине, на лесных опушках зайчики скачут, мышки в норках прячутся, птички чирикают. А зайди вглубь леса — и уже настоящие хищники: злые, кровожадные, ненасытные. Так и в жизни отшельника: отрекаясь от всего земного, он выходит на жестокую битву с собственными страстями и собственной плотью, которые доселе питали наше самолюбие, гордыню, самоуслаждение и много еще этих «само». И чтобы победить этих зверей, нужен опыт воина духовного: этому послушник, которого Господь приводил сюда, учился у своего старца, всецело и во всем подчиняясь ему, не позволяя своему «я» не то что поднять, возвысить свой голос, но даже пикнуть. Только так отшельник облачался в оружие духовной брани и сокрушая всех видимых и невидимых врагов. И становился победителем.

— А какой враг в этой борьбе самый коварный и страшный, отче?

— Тот, что победил Адама: гордость, за которой стоит сам дьявол. Поэтому на монаха вообще, а отшельника в особенности он нападает с яростной злобой. Ведь тому, кто уходит из мира, уже не на кого пенять, перед кем-то оправдываться. Перед кем? Ты и твой старец: больше нет никого. Подчинение старцу должно быть беспрекословным, иначе уход из мира теряет всякий смысл. Как ты можешь признавать свои ошибки, если не допускаешь их, а другие, как тебе кажется, только напрасно осуждают? Тот, кто оправдывает себя, убивает смирение. И наоборот: человек, который искренно признается в своих ошибках, постепенно смиряется, и его осеняет благодать Божия. Человек с трудом видит собственное высокоумие, поэтому он должен относиться к другим людям как к врачам и принимать от них все лекарства для исцеления от своей болезни. У каждого человека есть в запасе лекарства для своего ближнего. Хороший врач относится к больному с состраданием и любовью, плохой — со злобой и ненавистью. Но часто именно второй бывает для человека лучше, потому что именно у такого хирурга скальпель входит глубже.

Отец Игорь долго слушал старца, впитывая его наставления, забыв о времени, усталости, тревогах. Лишь когда над входом в пещеру забрезжил рассвет, его стало клонить в сон.

— А теперь молиться пора, — сказал старец и поднялся, чтобы разбудить спавших гостей.

Раскаяние

Но те уже лежали с открытыми глазами, полными ужаса от нечто увиденного и пережитого. Курган тихонько толкнул в бок Ушастого: — Слышь, я думал, что это только мне одному приплелось…

— Меньше думай: вредно для здоровья, — не сразу откликнулся тот.

Между ними снова воцарилась тишина.

— Эй, Кирпич, — Курган толкнул теперь соседа слева. — Ты тоже видел?.. Это… Или только нам двоим?

— Не только, — чуть слышно ответил Кирпич. — Вот это да… Как говорится, сообразили на троих… Помолились перед сном…

— Нет, пока еще не сообразили… Соображать теперь надо. Что будем делать?

Никто не ответил.

— Раз всем одно снилось, то всех и спрашиваю: делать что будем? Куда дальше?

— Дальше некуда, — задумчиво ответил Ушастый. — Раз такое кино, то рвем когти.

— О том и спрашиваю: куда рвем?

— Пустой вопрос.

— Ну и ответь, если такой разумаха.