Дубравка Угрешич - Форсирование романа-реки

– Хочешь что-нибудь выпить? – спросила Сесилия и направилась к холодильнику.

– Можно.

Дуня встала, потянулась, подошла к литературному критику, сложила пальцы и с силой схватила его за нос.

– Что, гад, плохо дело, а?! Потерпи немножко… Посмотри на него, весь вспотел, глаза вытаращил, понял, что влип, да?!

– Вот, пожалуйста, – сказала датчанка, приблизившись со стаканами для себя и для Дуни. – Ему не дадим? – спросила она, кивнув в сторону критика.

– Этому гаду?! – фыркнула Дуня.

Вскоре в комнату вошла Таня с пластиковым пакетом в руке. Женщины посмотрели на нее разочарованно. Таня достала из пакета две банки, на которых было написано: «Столярный клей», и с интригующим видом поставила их на стол.

– Клей?! – изумилась Дуня. – Ты что, открываешь столярную мастерскую?!

– Сесилия права, мы должны действовать быстро и эффективно. Кроме того, позор будет для него гораздо более тяжелым наказанием, чем любое физическое воздействие, – объяснила Таня, открывая банки. Потом она достала из сумки детский резиновый шарик и бросила его Дуне. – Ну-ка надуй… А мы с тобой, – сказала она Сесилии, – тем временем польем нашего монстра клеем.

Таня и Сесилия принялись тягучим клеем поливать голое тело критика, который беспомощно и с ужасом следил за происходящим.

– А это, – сказала Таня, обхватив носовым платком висюльку критика, – мы не тронем…

В этот момент от страха он потерял сознание.

– Потерял сознание… – встревоженно сказала Сесилия.

– Ничего, очнется, – сказала Таня спокойно и отставила в сторону пустую банку. Она вынула из пакета ножницы и взялась за подушки. Аккуратно разрезала наволочки, из которых полезли мелкие белые перья…

– Монстр! Настоящий монстр! – расхохоталась Дуня. Литературный критик просто потонул в перьях.

– Хм… – покрутила головой Таня, рассматривая оперенное тело критика. Потом достала из пакета нитки, один конец привязала к шарику, а второй передала соучастницам.

– Кто из вас это сделает?

– Могу я, – предложила Сесилия и ловким движением привязала другой конец нитки к мясистой тряпочке критика. В этот момент он открыл глаза и болезненно застонал.

– А теперь дунем! – весело воскликнула Дуня. Все вместе, с трудом сдерживая смех, они сильно дунули, и шарик поднялся вверх, натянув нитку. Из перьев приподнялась висюлька критика. Женщины зааплодировали. Люштина покраснел, закрыл глаза и жалобно застонал.

– Готово! Дело сделано! А сейчас – смываемся, – сказала Таня, снимая со своей одежды мелкие перья.

– Вы спускайтесь в бар, я приду позже. Моя задача – позвонить портье и сообщить, что в моей комнате орудовал какой-то маньяк, – предложила Сесилия.

– Супер! Я посмотрю, не болтается ли в фойе какой-нибудь фоторепортер из «Вестника». Было бы хорошо еще и сфотографировать гада, правда? – сказала Дуня.

Дуня и Таня, посмеиваясь, вышли из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь. Сесилия на миг остановилась в нерешительности, а потом направилась к телефону и сняла трубку. Тут она передумала, положила трубку и устало опустилась в кресло, вытянув ноги. В комнате воцарилась странная тишина. Закурив сигарету, Сесилия разглядывала привязанное к кровати, облепленное перьями чудовище, над которым парил голубой детский воздушный шарик. Затем она медленно встала, потянула вниз молнию на своей юбке, юбка соскользнула на пол. Она подошла к кровати и сигаретой проткнула шарик. Два перепуганных глаза следили за ее движениями. Сесилия погасила сигарету и не спеша расстегнула блузку. Из кучи белых перьев начал медленно и боязливо подниматься крупный темно-розовый пест.

7

В баре «Диана» сидели Томас Килли, венгерка Илона Ковач, Ранко Леш, Сильвио Бенусси, поэт-игрушка, Жан-Поль Флогю. Они оживленно комментировали еще не проверенные слухи об изнасиловании критика Ивана Люштины.

– Это просто глупость! Безвкусная сплетня. Как будто кто-то специально старается, чтобы каждый день случалось что-нибудь неприятное! Сначала Эспесо, потом Здржазил, теперь этот местный критик… Кстати, с медицинской точки зрения мужчину изнасиловать нельзя, – убежденно сказал Сильвио Бенусси. – Разумеется, я имею в виду, что это не могут сделать женщины, – добавил итальянец.

– Кажется, какая-то финка написала об этом роман? – спросил ирландец.

– Märta Tikkanen. Я смотрела фильм, сделанный по этому роману, – сказала венгерка. – Как-то раз мне рассказывали о том, как насиловали мужчин в сибирских лагерях, причем утверждали, что это еще как возможно! Если какой-нибудь бедняга там попадал в женский барак!.. – мечтательно произнесла венгерка, хлопнув в ладоши.

– Расскажите! Это так интересно, – с любопытством сказал Леш, скосив свой клюв в сторону венгерки.

– Нет, лучше не надо, – засмеялась венгерка. – Единственное, что я могу вам сказать… все это вопрос техники!

– Изнасиловали его или нет, уважаемый критик явно пострадал из-за своего пера, – спокойно сказал господин Флогю, и никто из присутствующих не заметил в его словах небольшого противоречия. – Вспомним также греческого поэта Sotades'a, которого завязали в мешке и бросили в море, утверждают, что всего лишь за его беспощадную сатиру.

Господин Флогю раскурил сигару, пустил кольцо дыма, обвел водянистыми глазами присутствующих и продолжал…

– Или позволю себе напомнить вам, может быть, этот случай вам больше понравится, арабского поэта Tarafa, которого живым сожгли на костре за куплеты, в которых он критиковал шаха…

Писателям не понравилось ни то ни другое, да и вообще, Sotades и Tarafa жили слишком давно, чтобы вызвать сочувствие к своим страданиям.

– Англичане, как мне кажется, в этих делах не имеют равных! – оживился ирландец. – Эти умели писателям кости ломать! В начале семнадцатого века несчастного владельца типографии, который осмелился напечатать книгу Robert'a Parsons'а, сначала повесили, потом ему выпустили кишки и, наконец, четвертовали. A Alexander Leighton? За книгу его посадили в кандалах в яму, полную крыс, затем высекли кнутом, потом отрезали уши и нос, а под конец еще и выжгли клеймо. Аналогичным образом пострадал и William Pryne, драмы которого не понравились королеве. Ему сначала выжгли на теле клеймо, потом отрезали уши, а потом…

– Jaj istenem, хватит, мне плохо, – сказала венгерка.

Ирландец явно огорчился, что его прервали, тем более что в разговор сразу же вмешался Бенусси:

– И итальянцы не лучше! Lodovico Castel-vetro, как вы знаете, во время ожесточенной критической перепалки убил своего оппонента, который защищал поэзию Annibale Саго. А Нерон! Лучше не вспоминать…

– А Горького отравили! – снова встрял со своим примером поэт-игрушка.

– Раз уж мы заговорили о русских, я думаю, они были самыми жестокими! С ними не сравнится никто! – сказала венгерка.

– А сколько писателей сидело в тюрьмах!.. Wilde, Cervantes, Diderot, Villon, de Sade, Genet… даже Wilhelm Reich в 1956 году был приговорен к заключению и умер в тюрьме. А ведь подумать только, это было почти в наши дни! – сказал Леш.

– Франция зарекомендовала себя не лучше. И там летели головы, вы согласны? – обратился к господину Флогю ирландец.

– О да, – улыбаясь сказал господин Флогю. – Нет смысла даже браться за перечисление. История полна таких примеров. Примеров писателей, которые пострадали за литературу. Мы же в таком историческом контексте можем, как мне кажется, сделать только одно – выразить наше сочувствие, подняв тост за кратковременное унижение нашего загребского коллеги, который, как я предполагаю, стал жертвой этой пикантной истории из-за собственной критической деятельности, не так ли? – сказал господин Флогю, поднимая бокал. – Кроме того, – добавил он, – нет ни одного мало-мальски уважающего себя писателя, который не был бы на кого-нибудь в обиде! Подумайте, кому из критиков или коллег вы сами хоть раз в жизни не пожелали бы…

– Откусить ухо! – выпалила венгерка, несомненно, в адрес кого-то из своих литературных врагов.

– Насадить на кол и зажарить на огне, – предложил в духе балканских традиций поэт Леш.

– Наступить на мозоль! – расхрабрился поэт-игрушка.

– Гильотинировать топориком для разделки мяса, – сказал впавший в кулинарно-мстительную эйфорию Бенусси.

– Выжечь клеймо, повесить, четвертовать! – ирландец был краток.

– Вот, видите, – улыбнулся господин Флогю.

В этот момент в баре «Диана» появился Прша. Заметив писателей, он дружески махнул рукой, улыбнулся и подошел к их столику.

– Все в порядке! Это все выдумки! Глупые сплетни, только и всего! Я только что ему звонил, он дома, просто у него болит голова, мигрень.

На лицах присутствующих отразилось глубокое разочарование. Поэт-игрушка, наклонившись к Лешу, шепнул:

– Я где-то читал, что Эврипида за его драмы женщины разорвали на куски… Это действительно так, не знаешь? Или это просто историческая сплетня?

Жан-Поль Флогю, как будто услышав вопрос поэта, начал с ненавязчивым шармом цитировать: