Тирания мух - Мадруга Элайне Вилар

— Молчи и доверься мне, — повторила она.

— Почему ты всегда была так близка с Усатым дедушкой?

Вопросы, вопросы… И все скучнейшие. Как и сам Калеб. Касандра снова вздохнула. Она призвала на помощь все свое терпение, но лучшее, что смогла ответить, звучало так:

— В книгах Шекспира договариваться с идиотами намного проще, Какалеб. Не усложняй! — И добавила: — Усатый дедушка меня любил, окей? И я ему иногда помогала.

— А как ты помогала?

— Слушай, любопытство кошку сгубило… — Сестра еще ближе подошла к Калебу. — Если коротко — потому что мы здесь не о жизни моей собрались поговорить, — то все обстояло так: когда дядя и тетя совершили тот поступок, точнее, попытались его совершить, я сообщила об этом Усатому дедушке.

Калеб настолько приблизился к старшей сестре, что чувствовал запах, исходящий от ее волос и подмышек. В любой другой день эта физическая близость вызвала бы у него тошноту, но теперь в нем поднималось какое-то смятение, неясное ощущение в районе паха, покалывание и зуд, словно эта часть тела вдруг зажила какой-то своей жизнью, — перед ним возникали образы цветных трусиков сестры и постепенно растворяющегося лица Тунис. Он вновь ощутил нечеловеческий запах, хотя порой, как известно, словами не выразить истинные чувства. Приблизившись к сестре, Калеб попытался угадать, что это за аромат, постарался запомнить его и запечатлеть на своей слизистой.

— Значит, папа знал… об этом?.. Все было с его согласия?..

Калеб не различал лица сестры в темноте, но мог бы поклясться, что она улыбалась.

— Окей, признаю, скорее всего, мне просто повезло после разговора с Усатым дедушкой. Мне всегда удавалось делать верные ставки, и в тот момент я поставила на карту все. Сразу замечу: я ни о чем не жалею, Калеб. Я сказала то, что хотела. Мне не важно, правда это была или ложь.

— Ну… — От неожиданности Каэтеб совсем растерялся. — Так, значит, это ты… предала папу?

— Мне не нравится это слово.

— Не будь идиоткой, Касандра. Это единственное подходящее слово.

Она пожала плечами и принюхалась:

— Калеб, пожалуйста, поклянись, что этот запах не от мертвого кролика. Поклянись, что это любое другое животное, но не кролик, — внезапно прошептала она.

— Нет-нет, это воробей…

Касандра издала звук отвращения. Правда, в темноте все звуки появляются из-за тошноты или страха. Калеб не обратил на это внимания, потому что вихрь чувств мог принимать множество обличий и форм, но его в тот момент волновала только близость сестры, которую в темноте можно было принять за Тунис или любую другую девушку.

— Тогда по рукам, — заключила Касандра. — Ничего другого нам не остается. Мы его уничтожим.

— И ее тоже. Не забудь.

— Маму? — уточнила сестра. — Серьезно? Окей. Я не против. Просто думала, что у тебя с ней отношения получше, чем у меня.

— Она всегда знала, что папа гребаное чудовище.

— Окей, как хочешь. Мне все равно, — пожала плечами старшая сестра.

— Думаешь, он и правда… Правда мог?

— Что?

Вопрос повис в воздухе, пока Калеб старался найти нужные слова. Ему удалось выдавить пару неразборчивых слогов, после чего он замолчал окончательно. За него продолжила Касандра:

— Ты хочешь знать, занимался ли папа кое-чем по приказу Усатого дедушки. Чем-то конкретным, так? Хочешь узнать, был ли папа…

— …Убийцей… истязателем, — завершил фразу сестры Калеб.

— Я этого не знаю. Отец добрался до самых высот власти, а для этого нужна определенная степень жестокости. Неужели это так важно?

— Тунис… — произнес брат и замолчал.

— Тунис далеко, видишь ли, а мы с тобой два трагических героя, — вновь послышался смех Касандры. — Кто бы мог подумать, Какалеб? У нас с тобой нашлось что-то общее, убийца кроликов.

— А ну-ка, поди сюда, Касандрита. Знаю, что ты уже выросла из этих глупостей. Посмотри на себя: какая ты высокая, ножки как у курочки и круглая попка. Настоящая девушка! Садись сюда, ко мне на коленки. Иди, не бойся. Жизнь у меня отняла уже многое, Касандрита, но я все еще могу видеть. Все еще могу наслаждаться ароматами. Какой запах ты чувствуешь?

— Пахнет фиалковой водой.

— Да нет. Какие это духи?

— Ржавчина.

— Подожди, дай посмотреть… Верно, как странно. Иди сюда. Понюхай меня. Что чувствуешь?

— Ничего.

— Точно. Именно так пахнет старость — пустотой. Признаться, так даже лучше. Догадываешься почему?

— Наверное, могло пахнуть чем похуже.

— Правильно! Умница! Я мог бы пахнуть виной, кровью, властью. Дряхлым, обмочившимся или пускающим слюни дедом. Так что все не так плохо. А чем пахнет твой папа, Касандрита? Давай, расскажи своему любопытному дедушке.

— Не знаю.

— Но знаешь кое о чем другом, так? Вижу по твоим глазкам.

— В выходные приходили обедать дядя и тетя. Папа долго с ними разговаривал.

— Да что ты.

— Они закрылись.

— Где?

— В папином кабинете, где он хранит свои медали. Нам не разрешается туда заглядывать. Никто не может туда входить, кроме папы и теперь дяди и тети. Это священное место.

— Значит, секретный уголок… Я тебе говорил уже, что дядя и тетя не совсем друзья твоего Усатого дедушки? Они, возможно, замыслили против меня что-то плохое.

— Папа тоже?

— Это вопрос? Ты не уверена, Касандрита?

— Ты подаришь мне тот стул?

— Стул, который ты так любишь.

— Тот.

— Так странно: ты можешь разрушить карьеру отца, только чтобы завладеть стулом.

— Я люблю его.

— Я тоже влюблялся в вещи. И в идеи… О чем разговаривал папа с дядей и тетей?

— Не знаю, они ушли туда, спрятались.

— Именно спрятались?

— В священном месте… Я ничего больше не знаю, окей? Ты хотел услышать от меня правду. Ну и вот.

— Ты хорошая девушка.

— Надеюсь.

— Ну тогда все ясно. Возможно, твой папа — враг народа. Даже враг собственной семьи. Твой враг, Касандрита. Ты правильно сделала, что все мне рассказала.

— Так ты подаришь мне стул или нет?

— Я человек слова, Касандрита.

— А что будет с папой?

— С ним-то? Посмотрим. Тебе не о чем волноваться. По крайней мере, сейчас.

— Он узнает, что это я?..

— Только без драм, ладно? Это не трагедия. К тому же ты всего лишь выполняла свой долг. Ты хорошая девушка, Касандра. Настоящая героиня. У каждой истории своя героиня, и в этой истории героиня ты. Ты смогла разведать секреты своего отца, что не так-то просто. Это дорогого стоит. Сложнейшая задача, за которую страна тебе благодарна. Да, Касандра, хоть и не всегда об этом говорят вслух, бывают опасные секреты. И опасные запахи. Не все устроены как мы. Не все так просты. Не все пахнут ржавчиной или пустотой…

Отец отвечал за то, чтобы приносить продукты по продовольственным карточкам. Раз в неделю он выходил во внешний мир и спустя какое-то время с видом триумфатора возвращался домой. Его все еще узнавали на улицах, но постепенно он терял сходство с тем человеком, которым был когда-то. Папа пребывал в уверенности: всю страну охватил недуг беспамятства и неблагодарности. Однако то, что, когда он шел мимо соседей, на него никто не показывал пальцем, то, что он мог жить как все обычные люди, немного примиряло его с действительностью. Раньше он не мог пройти по улице незамеченным. Он был лишен частной жизни, как человек, принадлежащий своему народу, с определенным прошлым и огромными, не всегда признанными достижениями. Какое счастье! Уже не нужно было притворяться или выпячивать грудь, чтобы медали блестели поярче. Теперь он позволял себе горбиться из-за боли в пояснице, чувствовать себя стариком, ходить в кроссовках или даже шлепанцах — ему открылся мир нескончаемых возможностей.

Вокруг него уже не витал страх. Исчезло и уважение — мир несовершенен. Это был равнозначный обмен. Отдать что-то ценное, чтобы получить что-то другое.

Раньше покупка продуктов не входила в отцовские обязанности. Наличие еды воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Он не задумывался, как хлеб попадает к нему на стол. Тот просто там появлялся. Жизнь, полная привилегий благодаря Усатому генералу, — жизнь, которая, к сожалению, подошла к концу. Новая реальность не то чтобы разочаровывала, но требовала больших усилий: сначала дойти до ближайшей лавки, потом попросить фунт мяса и поторговаться; новая реальность включала в себя безграничную вероятность встречи с мужчинами или женщинами из его прошлого, которые, как и он, делали покупки в той же лавке и торговались за такой же фунт мяса на черном рынке. Единственное различие между этими людьми и отцом заключалось в стороне, занимаемой каждым из них надопросе: той, которая задавала вопросы, или той, которая отвечала; приказывавшей или погоняемой палкой и дрессированными псами. Он действительно чувствовал себя неловко, ситуация оставляла желать лучшего. И все же отец знал, что хороший солдат выполняет поставленную задачу — неважно, сколько времени потребуется, сколько нужно будет просить, торговаться или терпеть взгляды мужчин и женщин, возможно старинных знакомых из прошлого человека с медалями, которое он постарался стереть из своей памяти.