Йоргос Сеферис - Шесть ночей на Акрополе

— Личность — это большая проблема, — заметил Стратис.

— Я знаю, — сказал Лонгоманос, пытаясь сдержаться. — Великая, могучая, прозорливая — в этом заключается все!

— Полифем, например, — сказал Стратис.

Лонгоманос вскочил со своего сидения и грозно встал перед Стратисом:

— Полифем или золотой осел — вот что тебе положено!

— В настоящий момент, — ответил Стратис, — мне кажется, что меня и вовсе нет, что я — Никто.

Услышал это Лонгоманос или не услышал, но он устремил взор ввысь и возгласил другим голосом, словно идущим из недр земных:

— Приди, Кнут! Приди, Кирка! Приди, юная Пасифая!.. Придите! Придите!.. Мой бог зовет вас!.. Мой бог повелевает!..

И, не глядя больше ни на кого, он торжественно прошествовал в соседнюю комнату. Кнут первым последовал за ним. Сфинга взяла Лалу за руку и потянула за собой. Лала поднялась, сделала два шага, но затем упрямо остановилась.

— Пожалуйста, — просила ее Сфинга. — Наступило великое мгновение, ты должна пойти…

Голос ее отчаянно молил:

— …Ты должна пойти… Бойся луны… Она наполняется, наполняется… Ты не слышала?…

Лала посмотрела испуганно.

— Стратис, Николас, — сказала она. — Мне нужно домой.

С громким вздохом отчаяния Сфинга оставила ее и последовала за другими. Громко хлопнула дверь. Послышалось неразборчивое рокотание голоса Лонгоманоса, и тут же Сфинга выскочила обратно, словно выброшенный мусор. На улице ее прорвало:

— Сегодня ты погубила меня, Лала!

Она ушла, даже не попрощавшись.

Трое других медленно пошли к дому Лалы, храня молчание. На прощание Николас сказал ей:

— У нас была пушка, Лала, а мы про то и не знали. Будь осторожна: у тебя в руке веревочка для пальбы.

Была пятница. Наступил вечер. Стратис писал, когда в дверь постучали. Вот уже несколько дней, как в доме его царил покой. Он подошел к двери и открыл. Это была Сфинга.

— Прости, что помешала. Увидела свет и решила подняться.

Говорила она нерешительно.

— Ты мне не помешала, — сказал Стратис. — Я думал о тебе. Мы уже давно не беседовали спокойно и наедине.

Они уселись в его комнате. Сфинга огляделась вокруг.

— Книги и бумаги, — сказала она усталым тоном.

— Я не несу ответственности за декор.

— Никто не несет ответственности.

На лице у нее было столько меланхолии, что оно казалось покрытым инеем, к которому можно было даже притронуться.

— Мы не беседовали с того вечера во «Встрече безумных плотников».

— С того неудачного вечера, — сказал Стратис.

— Я так и не спросила тебя, ходил ли ты к Лале.

— Предпочел вернуться в Афины.

— Жаль. Ты бы и с Саломеей встретился. Неожиданно она тоже оказалась там.

— Жаль. Это был бы случай.

— Прекрасный случай. А еще более прекрасный случай был бы, если бы ты пришел позже: она осталась там на ночь.

Сфинга замолчала, разбирая по слогам надписи на книжных корешках.

— Ах! У тебя и «Утраченное время»[141] есть, — сказала она безразлично. — Когда-то я пыталась переводить его, но оно вызвало у меня отвращение. Какой декаданс!

— Интересно было бы взглянуть на твою работу, — сказал Стратис.

— Всего-навсего несколько страниц. Я отдала их Лале, можешь взять у нее… Может быть, вы бы прочли их вместе.

Стратис разозлился и не стал отвечать. Сфинга неожиданно спросила:

— Скажи, ты о ней думаешь?

— О ком? О Саломее? С того времени, как она пропала, думаю больше.

Сфинга замялась, а затем сказала:

— Теперь, когда она заманила Лалу, тебе остаются одни раздумья.

— А как же Лонгоманос?

— Его она не желает. Я тебе уже говорила это. Впрочем, ты и сам видел.

— Мне казалось, что ты обожала Лонгоманоса.

Сфинга вздохнула:

— Я его обожаю. Однако наши отношения уже выше плотских. Минотавр пребывает на такой высоте.

— А мы отводим к нему девушек и юношей?

— Если угодно. Должен ведь он питаться.

— А ты чем питаешься?

— Речь ведь не обо мне, — ответила Сфинга. — Иногда бываю с Калликлисом, иногда — с Нондасом, иногда — с тобой.

Она покраснела и тут же поправилась:

— Прости: я имела в виду с кем-нибудь вообще.

Это было одно из редких мгновений, когда она была симпатична Стратису. Он сказал:

— Может быть, и с Лалой.

— Странно: сегодня я все тебе выдаю. Да, я подготовила бы Лалу для Сокола, если бы она согласилась…

— Позавчера я был бестактен с ним. Нужно будет зайти к нему на будущей неделе.

На глазах у Сфинги блеснули слезы:

— Теперь уже поздно.

— Почему же поздно?

— Потому что он запретил мне приходить, пока Лала не явится попросить прощения.

— Прощения?

— Да, у его бога. Она проявила ужасное святотатство.

— Бедная Сфинга.

Некоторое время Сфинга молчала задумчиво, затем порывисто сказала:

— Ах! Саломея — вот кто мог бы помочь мне, если бы у нее не было этого отвратительного себялюбия. И ты тоже мог бы помочь мне, Стратис…

Она утерла глаза. Теперь Стратис совсем уже растерялся. Она поправила волосы. Широкий рукав ее «рясы» сполз, являя взору натренированные мышцы.

— Видать, ты усиленно занималась гимнастикой, — сказал Стратис.

Сфинга горько улыбнулась:

— Да, ты умеешь подмечать. Я сохранила гибкость. Сокол называл меня свой гончей…

Она взяла себя в руки и сменила тон:

— Лучше оставим это… Я хотела поговорить с тобой о платье Лалы.

— Ах, да! Помню.

— Теперь это единственное мое утешение. Я его полюбила… Я создала его по своему желанию, я воспевала и изучала его и разумом и сердцем, днем и ночью…

Стратису показалась, будто Сфинга грезит.

— Тело, которое будет носить его, будет носить и его желание.

— Чье желание? — спросил Стратис.

Взгляд ее стал глубоко задумчивым. Она долго не отвечала, затем поднялась и сказала:

— Я пришла просить тебя о большой услуге.

Стратис словно пробирался на ощупь в темноте.

— Акрополь закончился для всех, но не для меня. Я должна пойти туда еще раз, должна. В следующую среду я пойду туда с Лалой. Хочу просить тебя пойти с нами.

— Постараюсь, — ответил Стратис.

— Пожалуйста. Лала впервые наденет сшитое мною платье. Не оставляй нас одних.

Стратис перелистал календарь на столе.

— Видишь: записываю, — сказал он.

Он оторвал листок и положил себе в карман.

— Спокойной ночи. Спасибо, — сказала Сфинга.

Суббота, поздно ночью

Я брожу по улицам. Знаю о завтрашнем пробуждении и о ежедневном восхождении.

Улицы были пустынны, мысли легки. Все окна души распахнуты настежь. Разочарование в жизни, чувства, обреченные окончиться, злосчастие человеческое, неизбежная смерть — все это вращалось внутри, за открытыми окнами, но меня не тревожило. Теперь я у себя в комнате. Перо движется по бумаге, и выстраивающиеся в ряд буквы приносят наслаждение. Я курю. Я считаю, что нужно двигаться именно туда, куда мы движемся, и что при всем этом — при всех этих иллюзиях и обманах — единственной истиной остается человек. Пишу я без цели: стараюсь оставлять перо, чтобы размышлять, и боюсь, как бы мысль не разрушила очарования. В ушах звенит: я считаю, что это плеск уходящего времени. Какой-то определенной пристани у меня нет, и я готов зайти в любую. Впервые в этой комнате у меня возникает чувство перерыва, отсутствия, которое ощущает городской человек в глухой провинции. Мне хочется поблагодарить кого-то за этот дар спокойствия.

Понедельник

ВЧЕРА

Сильное пламя.Всю ночь.Радость. Радость в огне.Панический страх.Всюду на земле, всюду в воде и в небе.Танец. Танец. Разрыв.Упразднение своего «я».Одно.Приятие. Спокойствие.

Вторник

Бильо уехала сегодня в пять часов вечера к себе на остров. Пятнадцатого августа[142] я поеду к ней. Надеюсь освободиться на один месяц. Мы вернемся вместе. Я не стал провожать ее в Пирей на корабль: она этого не захотела. Она не выносит прощальных слов и приветствий при встречах.

Среда, вечер

Однако привкус одиночества малого влечет за собой присутствие одиночества большого. После полудня я не выдержал и поехал в Пирей. Я бродил по набережной, по безликим улицам и снова у мола. Запахи странствий и ужасная жара. Сильный лунный свет, густая дымка среди снастей, грязное море. Зеленые и красные огни ухода в плавание. Корабль Бильо, должно быть, уже причалил: теперь она, возможно, спит. Я не жду от нее письма: даже писем она не выносит.

Возвращался я на электричке. Напротив, в печальном свете вагона сидела старуха с приставленным к уху медным рожком. Она то и дело настойчиво задавала вопросы своей молодой служанке, а та бросала ей ответы в эту воронку, наполненную ударами, словно старая кастрюля.