Рассел Хобан - Амариллис день и ночь

– Панталоне, – пояснила она. – Глупый старикашка, вечно волочится за молоденькими.

На картине оказался я сам, только какой-то хитрющий, с лукавыми глазками, в обычных моих джинсах и водолазке, но с традиционной козлиной бородкой и пышными усами торчком; короче, подкатись такой тип к вашей дочке, вы бы точно не обрадовались. Поза была содрана прямо у Калло,[102] и этот мой двойник плотоядно косился на девушку в туго обтягивающих джинсах, склонившуюся над портфолио. Имейте в виду, что дело было в девяносто четвертом, когда мне исполнилось только двадцать восемь, а Ленор – двадцать два.

– Я что, кажусь тебе старикашкой?

– Не по возрасту, нет, просто по стилю, если ты понимаешь, о чем я: учитель, осуществляющий droit du seigneur[103] с самой лакомой студенткой.

– Вроде тебя.

– Ну да.

– Насколько я помню, это ты сделала первый шаг. Могу процитировать твой гамбит дословно: «Что мне в тебе больше всего нравится, – сказала ты, – так это то, что ты сделаешь меня несчастной».

– Мне тогда было очень плохо. Я порвала с человеком, с которым прожила два года, и только-только начинала понимать, как оно все бывает. Похоже, время доказало, насколько я была права, тебе не кажется?

Но это было слишком уж высокопарно и слишком уж лично, так что я не схватил наживку, а только спросил:

– Еще что-нибудь есть из этой серии? Арлекин, например?

– Я над ним работаю, – замялась она.

И показала автопортрет в облегающем трико Арлекина и с прикрытым полумаской лицом.

– Это ты, – заметил я. – И вовсе не в современном наряде.

– Арлекин – вневременная идея. И вообще, я его еще переделаю.

Это было в августе. Колледж закрылся на каникулы, и времени у нас обоих стало побольше, но виделись мы все реже и реже. Ленор возилась со своей комедией дель арте, а я лелеял задумки картин с привидениями. Если попросите своих знакомых назвать какую-нибудь картину с привидениями, девять из десяти вспомнят ту вещицу Фюсли[104] с мерзким коротышкой, усевшимся женщине на грудь. Определенно перспективы в этом жанре еще велики, и я не без удовольствия взвешивал свои шансы.

В сентябре мы вернулись к обычному осеннему распорядку и однажды вечером сели смотреть у меня по видео «Мужчины, женщины: руководство по эксплуатации».[105] Главный герой, Бенуа Бланк, – адвокат, женатый мужчина лет под сорок. Заядлый бабник, он живет под девизом, что «подходящая женщина – это много женщин», и как только одна надоест, тут же заводит новую. У него проблемы с желудком, и в один прекрасный день он решает обследоваться. И попадает в когти некоей доктор Нитес, одной из бывших своих пассий, которую бросил, когда та еще училась на врача. На самом деле он здоров, но она подменяет результаты анализов, говорит, что у него опухоль, и посылает Бенуа на химиотерапию, после которой от цветущего волокиты остается бледная тень.

Ленор полагала, что Бенуа Бланк получил по заслугам.

– Он вроде индейского охотника за скальпами, – сказала она. – Только охотился за дырками, вот и вся разница. Все мужчины такие.

– Что, и я?

– А по-твоему, ты особенный?

– А по-твоему, ты для меня кто? Очередная дырка в коллекции, так, что ли?

– Ну, может, и нет. Ты ведь боишься женщин – по твоим картинкам с гарпиями сразу видать. Может, я для тебя – ручная гарпия, и со мной ты себя чувствуешь крутым мужиком.

– А ты со мной, похоже, не так уж и счастлива.

– Надо же, какой ты чуткий!

– Когда ты сказала, что я сделаю тебя несчастной, что это было? Самосбывающееся пророчество? Тебе не кажется, что ты сама довела до того, чтобы оно сбылось?

– Я так сказала, потому что знала – все так и будет.

– А когда мы с тобой проходили лабиринт, ты совсем по-другому говорила.

– Ara, a сколько месяцев мы с тех пор провели вместе? Девять, что ли?

– Хочешь сказать, эти девять месяцев были ошибкой?

– Господи, ты прямо как адвокат. Все треплешься и треплешься, хоть бы на минуту заткнулся. Знаешь, мне надо отдохнуть от твоей болтовни, а то прямо дышать нечем.

– Отличная идея! Вот и ступай куда-нибудь и дыши там в свое удовольствие. Может, со временем и полегчает, лет так через десять.

– Ты это о нас с тобой?…

– Ну, больше никого я в этой комнате не вижу, а ты?

– Ясно. – Она повернулась ко мне спиной, сдернула трусики и задрала юбку. – Полюбуйся напоследок. Больше не увидишь.

– Н-да, похоже, задний ход ты уже не дашь.

И она ушла. А на следующий день приехала на Бичи-Хэд и спрыгнула.

33. Воскрешая в памяти

Воскрешая в памяти Ленор, я, очевидно, вспоминаю лишь иллюзию любви, не больше, но что-то меня в этом смущает. Как же так: в январе я поклялся в вечной любви, а уже в сентябре рад был расквитаться со всей этой историей? Правда, не я же первый сказал «на веки вечные», когда мы проходили лабиринт. Разумный человек на моем месте исключил бы этот пункт из договора; чем, интересно, я тогда думал – головой или чем?

И все же нет, не все так просто. Загвоздка в том, что мне всегда нужно было переживать влюбленность, первый ее расцвет, первый пыл увлечения. А стоило ему угаснуть – и я уже рвался дальше. Я еще не упоминал, но ведь до Ленор были другие: Аманда, Софи, Джиллиан, Кэтрин, Дельфина, Сара… целая череда, уходящая куда-то в туманы отрочества. Штука в том, что и в девяносто четвертом я все еще оставался мальчишкой.

И вот еще что: если бы я вел себя по-другому, она бы не покончила с собой. Да, конечно, она находила в несчастье какое-то извращенное удовольствие, и вообще уживаться с ней было нелегко, но если бы она откалывала свои обычные номера с другим мужчиной, получше меня, то, скорее всего, была бы жива до сих пор. У некоторых отношения строятся так, что один человек – вроде ключика, а другой – вроде замкá, сегодня так, а завтра – наоборот, и так по очереди; но порой случается, что оба они как ключи или оба – как замки, и тогда уж ничего не поделаешь. И все-таки что-то да можно было поделать, не будь я таким эгоистом, не стремись я брать в любви побольше, а отдавать поменьше. Никаких причин уходить из жизни у нее не было, и в ее смерти я винил только себя.

34. Друзья, которых с нами нет

После Национальной галереи и Трафальгарской площади я двинулся без особых на то причин в «Зетланд-Армз», и Амариллис оказалась там. При виде меня она улыбнулась, подняла руки – мол, сдаюсь, что уж с тобой поделаешь, и поманила меня к своему столику.

– Извини, – сказал я. – Я тебя не нарочно нашел.

– А если бы и нарочно – все равно, ничего страшного. Раз уж случилось, значит, так тому и быть.

– Чем-то все это похоже на бутылку Клейна номер пятнадцать.

– Это которая?

Я достал свое сокровище из рюкзака и протянул Амариллис:

– На, подержи.

Эта бутылка уже стала для меня фетишем: казалось, в ней таятся мистические узы, соединяющие меня с Амариллис.

– Лучше не надо, – отказалась она, отводя глаза. Наши мысли и недомолвки скользили среди этих разноцветных огоньков и светильников, теней и клубов дыма, музыки и голосов, как в лабиринте, то приближаясь, то отдаляясь от центра, наматывая петлю за петлей между виски, крепким, как тис, и горьким, как остролист, пивом.

– Чего ты боишься? – спросил я.

– Всего.

Она смотрела куда-то вдаль, задумчиво водя большим и средним пальцами вверх-вниз по стакану.

– Почему ты не смотришь мне в глаза?

– Потому что я всего боюсь. Жаль, что Квини сегодня нет.

– А что так?

– Она мне помогала верить в этот мир.

Из-за соседнего столика к нам наклонился молодой человек в рубашке в синюю полоску, с белым воротничком и при галстуке, демонстрирующем преуспеяние.

– Извините, что подслушивал, но вы часом не о той старой бультерьерше говорите, что бывала здесь с Фредом Скоггинсом?

– По всей вероятности, – кивнул я.

– Они больше не придут. Собака издохла, а Скоггинс сунул голову в петлю и отпихнул табурет.

Амариллис залилась слезами.

– Прошу прощения, – извинился наш осведомитель. – Вы что, были друзьями?

– Да, – сказал я. – Спасибо за живописный отчет.

– Прошу прощения, – повторил он. – Оставлю вас наедине. – И перебрался за дальний столик.

Амариллис выкопала из сумки скомканный платок и высморкалась.

– На самом деле он не был нам другом, – заметила она.

– По сравнению с этим типом – был. Знаешь, можно ведь прекрасно прожить и не веря в этот мир. Только смотри в оба, когда переходишь дорогу, ну и все такое прочее.

– Ах, как замечательно! – хмыкнула она. – Спасибо огромное, это решает все мои проблемы. До чего же приятно слушать, как ты городишь всякую чушь.

– Кстати, о проблемах, – начал я. – Понятно, что мотель «Сосны» был не люкс, но, когда ты пришла из-под дождя, мы, кажется, неплохо поладили. А потом ты увидела картину, вскочила и была такова.

– Живот прихватило, – пожала плечами Амариллис. – Я и до того неважно себя чувствовала, а в студии все эти запахи, понимаешь…