Ирина Кисельгоф - Пасодобль — танец парный

— Не хочу я других детей!

Мою дочь тянуло домой, потому я забирала ее из сада сразу после обеда. Сначала она бежала ко мне навстречу, а потом стала привыкать. И я радовалась, что поступила правильно. Прошло немного месяцев, и моя четырехлетняя дочь сказала после моей очередной словесной трепки. Трепки, привычной и старой, — «я от тебя уйду»:

— В детский сад ходят ненужные дети. Сама уходи! Ты нам с папой мешаешь!

Мне показалось, что я умерла. На самом деле. Я ушла в спальню и легла на кровать. Я приучала свою дочь к мысли, что уйду от нее насовсем. И приучила. Я стала ей не нужна.

Самое смешное, я, как маленькая, ждала, что ко мне придет моя четырехлетняя дочь. Она так и не пришла, хотя дома мы были вдвоем. Она нашла дела по душе. Без меня. Научилась этому в детском саду. Я проиграла. Я учила не тому выживанию. Как папа. У нас это было семейное.

На меня часто находил стих. Бесшабашное, бездумное буйство.

— Мариванна! — кричала я. — Беситься!

Мы носились с дочкой как угорелые по огромной квартире мужа. По всем ее коридорам, коридорчикам и комнатам. Не разбирая дороги, крича во все горло. Как свободные, летающие лошади без упряжи и подков. Без возницы и воза. Без груза. Без шор. Без всего. Только скорость и ветер из всех открытых окон нашей квартиры. Жаркий ветер поднимал как на крыльях, выдувая все мысли. И хорошие и плохие. Любые.

Или играли в догонялки-пугалки. Раз! Выскочишь из-за угла с рожицей несусветной. И за ноги хвать! Визгу и смеху больше не бывает. И у меня, и у любимого детеныша.

Но самое главное было не это. Главное начиналось с подушек. Я наваливала их горой в гостиной, собирая из всех комнат. У самого окна. В месте, где больше всего солнца и ветра. И мы кружились с детенышем до изнеможения, пока стены не сливались в разноцветные полосы с растянутой вспышкой солнечного света, опоясывающей нас хулахупом. Под песню Боба Синглера. Особую песню. Самую особенную на всем земном шаре. Она осталась в наследство от сказочной страны. Тогда мы пели ее с мужем под радио. Кричали во все горло. Вместе. Она неслась впереди нас, закручивая крошечные торнадо из песка, пыли и жгучего степного солнца Мы тогда чувствовали себя атлантами, подпирающими сам небосвод. Тогда нам все было по плечу. Все!

— Круглая? — кричала я Маришке.

— Нет! — кричала она.

И мы кружились и кружились под песню могучих атлантов до головокружения, до сладкой устали.

— Все! — кричала Маришка.

— Круглая?

— Да!

Мы валились на подушки как подкошенные. Без сил. Хохоча во все горло. И мечтали о круглых желтых комнатах. Где всегда светит подсолнечник солнца тепло и ярко. Как добрая грелка. Мы заполняли круглую, теплую комнату связками и гроздьями сочных, полных солнца плодов. Доверху. До самого потолка. В нашей круглой комнате должно было вкусно житься. А как иначе?

По нашей круглой комнате в джунглях гривастых подсолнухов бродили желтые звери и летали желтые птицы. В круглой комнате нужна компания. Большая, огромная компания желтых, теплых как солнце друзей. Мы раскрашивали все цветы солнечным светом. Любые цветы. Пахучие, живые, прекрасные. Круглые комнаты должны вкусно пахнуть. И в них должна жить красота. Разве может быть иначе?

Мы лежали на подушках и мечтали о большом круглом доме. Нашем доме. «Счастливом», называла его Маришка. Он всегда был разный, только комната в нем была одна. Круглая, солнечная и счастливая.

Мы носились с дочкой по квартире сломя голову и услышали, как открылась дверь.

— Папа!

Маришка бросилась ему навстречу и упала в прихожей на обе коленки. Больно. Ее лицо сморщилось, собираясь заплакать. И она закусила губу, как всегда это делала. Маришка часто падала во время наших игр, и я тоже. «Солдат, сопли подтереть!» Я так всегда говорила и ей, и себе самой, если падала. Так научил меня мой отец. С детства. Сколько себя помню. И Маришка научилась крепиться, не плакать.

— Солдат! — весело скомандовала я. — Сопли подтереть!

Мой муж подхватил дочку на руки, и она зарыдала ему в плечо. Он, утешая, гладил ее по спине, по смешной покрытый кудряшками макушке. Она плакала ему в плечо. Горько, навзрыд. Я стояла опустив руки, не зная, что делать. Мой муж не смотрел на меня, он осудил меня враждебным молчанием.

— Что, собственно, случилось? — Я налетела на мужа, когда мы остались вдвоем. — Я научила Маришку терпеть боль. Не ныть, не разводить нюни! Меня саму так учил мой отец! Сопли подтирать!

— Моя дочь — маленькая девочка, а не солдат! — сквозь зубы процедил мой муж. — И мой дом — не казарма!

— Что ты хочешь сказать? — взбесилась я. — Я жестокая мать?!

— Ты дочь своего отца! И этим все сказано! — Он дал мне словами как кулаком. Под дых.

Мой муж ненавидел моего отца, отец — его. Это была глухая вражда без встреч и разговоров. Через меня. Как громоотвод.

— В смысле?!

— Если моя дочь хочет плакать, пусть плачет! Я, по крайней мере, буду знать, когда ей нужна помощь! — отрезал мой муж и вышел из комнаты.

Он вышел, а я вдруг вспомнила картинку из далекого детства. Точно такую же. Даже не помню, сколько мне было лет. Мало. Я расшибла колени до крови и протянула руки к отцу, чтобы он меня пожалел.

— Солдат, сопли подтереть! — весело сказал мой отец.

Я повернулась к маме и протянула руки к ней. Я не помню ее лица. Я только помню, что они ушли вдвоем. А я осталась одна. Подтирать свои сопли. Странно, что я забыла об этом, но не забыла о растоптанной короне королевы снежинок. А тогда я поняла, что меня бросили. И мама и папа. Оба. Я рыдала до икоты, забыв разбитые колени.

Мой отец учил плавать, бросив в воду. Теперь я не знала, выплыла я или нет?

Я вошла на кухню, мой муж точил свой нож. Тот самый, с которым никогда не расставался. Я вошла, он меня не заметил. Его губы были крепко сжаты. Совсем как тогда, когда мы чуть не улетели на тот свет по пути в далекую сказочную страну. Его губы были так крепко сжаты, что во мне снова тренькнула тетива туго натянутого лука. Так туго, что мое сердце свалилось в пике. До взрыва и невыносимой боли. До слез. Что мы друг с другом делаем?

Как мы танцевали в далекой сказочной стране! Под радио при свете фар. Наши танцы всегда заканчивались любовью. Я дразнила его, говоря, что все танцы надо танцевать в одиночку. Медленные тем более. Чем больше дразнила, тем быстрее мы оказывались на спальнике. Вдвоем. По-настоящему вдвоем. Под ритм музыки в конусе слепящего света фар. Почему я это забыла? Что со мной не так? У меня вдруг так сильно защемило сердце, что захотелось плакать. Неужели все самое лучшее осталось в далекой стране и никогда уже не вернется?

Я подошла сзади и обняла его. Прижалась всем телом, обвила как плющ, положила голову между его лопаток и услышала сердце. Я так давно его не слышала. Очень давно. Как же я истосковалась, измучилась без него!

Я слушала его сердце, а он бросил точить нож, я и не сразу заметила.

— Ты будешь со мной? — не поворачивая головы, спросил он.

— Всегда, — сказала я губами его сердцу.

Он развернулся ко мне, и я увидела его глаза. Совсем близка.

— Всегда?

Я кивнула. Мы смотрели друг другу в глаза, а расширенные, черные объективы наших глаз мчались параллельными линиями. Не пересекаясь.

— Как так случилось? — спросил он.

Я не знала, что сказать. Я умирала, да не умерла. Но сейчас это было уже неважно. Наша семейная жизнь неслась в будущее неуправляемым снежным комом. В нем не было ни близости, ни тепла. Я не знаю, кто больше был виновен. Я или он. Или оба.

— Что нам делать?

— Я тебя не чувствую. Совсем. С кем ты осталась?

А я вдруг вспомнила, как пошла к отцу на день рождения. Маришке был уже год. Моего мужа не пригласили. Это было как пощечина. Его отделили от моей семьи не только завуалированным невниманием и равнодушием, но и формально. Задокументировав отлучением от семейных праздников.

— Видеть его не желаю! — обрубил мой отец — Выбирай. Или он, или твоя семья.

А я только погладила мужу рубашку. Она висела на плечиках. На самом виду. Мы собирались втроем к моему отцу. Муж вошел в комнату, улыбаясь, а я опустила глаза Что я могла сказать?

Я перезвонила маме на сотку.

— Я не смогла переубедить папу, — сказала мама.

— Я не пойду!

— Не знаю. — Голос мамы задрожал. Она еле сдерживала слезы.

Мы все достали ее своей упертой ненавистью. Мой отец с мамы пылинки сдувает, но может рубануть так, что не забудешь. Я могу выстоять. Но зачем мучить маму? Она никому ничего плохого не сделала. Мы с папой — львы, а мама — дева. Папа, шутя, называл ее нашей пастушкой. Сколько сил надо иметь, чтобы тебя не сожрали неуправляемые, дикие хищники?

— Я ненадолго. — Я не смела поднять глаз от стыда за себя и отца. — На пару часов.

Мой муж все понял. Сразу.