Ирина Богатырева - Stop! или Движение без остановок . Журнальный вариант.

Ну и что, что ты меня не понимаешь, приятель. Дела мне нет, что ты меня не понимаешь.

Слышу, как тяжело опускается Толька на пол у подоконника. Потом как сминает баклажку. Она стоит у ножки рояля, коричневая такая баклажка пива, он пьёт из горла и сминает её.

Тихо, очень-очень медленно и тихо, я ощупываю в углу свечку и зажигалку. Рома ругает меня за то, что я жгу тут свечку. Ну да ты не волнуйся, Ромик, я буду осторожна, правда.

Я спросила его однажды, возьмёт ли он меня с собой на трассу. “Нет”,

– ответил Рома-Джа.

“Почему? – удивилась. – Я же тебе не помешаю. А мне так хочется на море”.

“Я понимаю, Мелкая, но всё равно не возьму. Ты пойми просто: для меня трасса – это единственное место, где я могу побыть один”.

Да, Ромик, я тебя понимаю. Зажигаю свечку и креплю её на капле парафина в крышку от варенья. Думаю: если сейчас Рома постучится в антресоль, открою ли я ему? Но в комнате тихо.

Сложившись зверьком, склоняюсь над книжкой. Не читаю. Смотрю, как от слёз вспухает бумага.

В темноте степи освещённое пятно – пост ГАИ. Есаул Уланов сбрасывает скорость, я выныриваю из-за его плеча.

– Чуют они, – бормочет вдруг притихший есаул. – Чуют, черти.

Я уже вижу невыспавшееся лицо молодого гаишника, как есаул вдруг ударяет по газам. Машина дёргается, ревёт и даёт стрекача.

– Теперь посмотрим, кто кого!

Сзади завыла сирена. Оборачиваюсь и вижу яркий свет фар.

– Ты, Серёга, сам посуди, что я им скажу: ну да, пьяный. Что я им дам, если денег у меня нет. А документы в Новосибирске оставил. Ещё прошлый раз, две недели как, у свояка оставил, за ними и возвращался, да вот… опять, видно, ехать придётся.

И он смеётся. Чему? Я боюсь обернуться, вдруг увижу даже не фары, а орущие лица гаишников через их лобовое стекло.

– Пусть погонятся, – смеётся есаул. – У меня турбо двигатель.

Это меня ободряет. Оборачиваюсь – фары и правда отстают.

– Долго гнаться не будут, я знаю. Я тут уж не первый раз. Развлекаю ребят. А чего – им скучно же, ночью-то очень скучно.

Сирены ещё слышны. Есаул начинает злиться.

– Вот чего им надо, а? Деньгу слупить хотят! Эх, ну что за народ пошёл нынче! Никто ни о ком больше не думает, все себе, себе. Не люди, а волки.

– Да ладно тебе, Саш, вовсе не так.

– Не так, не так… А я тебе точно скажу: был бы на моём месте мой сын, он бы вас не взял на дороге. Ни за что не взял бы, уж я-то знаю. По вам же видно сразу, что вы без денег, так он бы не взял. Он у меня молодой, тебя, поди, помладше будет, а такой… даже не знаю, в кого такой уродился: только всё деньги, шмотки, бабы… Ни идеи никакой, ни мысли. Что за поколение растёт, Серёга, а, я тебя спрашиваю! Куда всё катится? Вот он бы вас не взял, а почему? на дороге помогать друг другу надо, я правильно говорю? Дорога – это все мы вместе, ты мне, я тебе, все в одной упряжке, правильно же я говорю?

– Правильно, Саша, да ты на дорогу смотри. Это же жизнь, в жизни всегда так.

– Вот и я говорю…

Сирены замирают в темноте. Мы успокаиваемся. Я снова зарываюсь между рюкзаков.

– Только я в город въезжать не буду, Серёжа, – слышу вкрадчивый голос есаула. – Там КПМ такой есть, там меня каждая собака знает, обязательно остановят, а мне это зачем? Не зачем мне права-то терять. Вот я доеду, остановлюсь да и посплю.

– А сейчас-то едем, Саша.

– Едем, едем…

Боги мои, боги, этой ночи не будет конца.

Сплю, не сплю – всё вижу: вот старая моя, добрая Якиманка, большой дом, в котором история и люди – всё сменялось и будет сменяться, только он один останется прежним, и кто теперь уже вспомнит, кто жил в нём и когда, и кто жил бы в нём, случись всё иначе. Это огромный, старый дом – наша Якиманка, с арками, высокими этажами и огромными подъёздами. Он живой, этот дом, и мы сами не знаем, насколько.

Вот в чужой машине вижу: тот или не тот дом – въезжаю в его ворота на своём автомобиле, выхожу, быстро взбегаю по крыльцу, распахиваю дверь.

Нет, не Мелкая во сне, я – последний потомок знатного рода. Вижу блестящие полы, покрытые мягкими дорожками, широкую лестницу. За стеклянными дверями – старомодный лифт, где створки надо распахивать. Такой он и есть, но сейчас этот лифт сверкает лаком и лампочками.

Швейцар сидит за коричневым большим столом, читает газету, подставляя её под зелёный абажур лампы. Он в тёмно-синем форменном пиджаке, на лысой голове – фуражка. Приветствует.

– Здравствуй, Артемий. Папа дома?

– У себя, наверху в кабинете.

Широкие коридоры, массивные убранства, огромные окна с тяжёлыми шторами. Иду к дверям, большим, блестящими, знаю, что там мой отец, сейчас распахну, а он там, в голубом парадном мундире со сверкающими эполетами. Но зовут обратно.

– Что случилось, Артемий?

– Пришёл инспектор.

Спускаюсь. Стоит гаишник в ослепительно белой блестящей форме, как у уличных постовых из старых советских фильмов, с портупеей через грудь и кобурой на боку. Говорит, козырнув:

– Вы неправильно припарковали машину, вам штраф.

– Как неправильно? – удивляюсь. – Я поставила её у себя во дворе.

– Нет, вы поставили её НЕ у себя во дворе.

– Пойдёмте посмотрим, как же так, – говорю и иду за офицером, он отворяет двери и растворяется белым облаком в темноте, ибо на дворе уже ночь, а я делаю шаг, и из-под моих ног вылетает блестящий ворон.

– Кар-ра! Кар-ра! Кар-ра! – кричит трижды, а я оглядываю двор – машины, детские стенки и песочница, – я оборачиваюсь и вижу драный якиманкский подъезд, в недрах которого скрывается Ромина коммуна.

– Кар-ра! Это я, одинокий осколок смутного времени.

– А ты не думай, Серёга, не думай: всё переменится.

– Конечно, уже меняется, всё уже сейчас становится другим.

– А что я говорю? Конечно, Серёга. Вон и девушка твоя проснулась. -

Есаул Уланов дружелюбно улыбается моему помятому отражению в зеркале. – Чего она у тебя всё молчит и в потолок смотрит? Тебя как звать? Ты чего там углядела?

– Я не в потолок. Я на небо смотрю.

– А что на небе?

– Звезда. Такая большая и красная. Вон, слева. Всю ночь видно.

– Звезда? А это Марс, верно. Август же, Марс видно. А ты спи, спи, как приедем, тебя разбудим. Слово тебе даёт есаул Уланов, за мной – как за каменной стеной. Спи. – Ну чего, Серёга, ещё споём, неужто уже всё перепели?

Я откидываюсь на сиденье, и что-то щёлкает во мне, чтобы видеть всё сразу и сверху: степь, ночь, полынь, кровавый Марс, и мы в красной машине, машина несётся, и дорога несётся, и вся наша огромная, огромная спящая страна…

– Волга, Волга, мать родная, – гремит над дорогой.

– Волга русская река, – летит всё выше и выше.

– Не вида-ала ты пода-арка от просто-ого ка-зака!

Да хранят нас все добрые боги.

г. Ульяновск

Пусть радость будет у вас, и каждому рядом с вами – хорошо”. г. Люберцы