Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг - Качур Катя

Хотя Родиону и казалось, что все происходит медленно и заторможенно, как в наркотическом сне, на деле он неистово орал. Орал умирающим буйволом, которого заживо раздирает на куски голодный львиный прайд. На этот крик с точек своего неудачного приземления в лесу бросились трое: Лечитель Баранов, краснорожий Протейко и Илюша, с трудом поймавший поток ветра, чтобы приземлиться рядом с раненым братом. Барахтаясь в ветках и неуклюже спадая в просвет между деревьями, все трое смогли освободиться от строп без серьезных повреждений. К счастью, лес не был густым, и под каждой сосной светилась укрытая хвоей прослойка земли, перемежаемая кустарниками. Несколько минут солдаты стояли в оцепенении, не понимая, как помочь висящему «узнику». Наконец Протейко обрел дар речи:

– Ставим к стволу упор и лезем до первых сучьев.

Все кинулись к сваленному неподалеку дереву и долго прилаживали его к огромной сосне, на которой корчился Родик. Мелкий и ловкий таджик, засунув нож в ботинок, по-обезьяньи полез по бревну к вершине, пока не ухватился руками за нижние обломанные ветки. Они хрустели и проседали под мощными берцами, Лекарь пару раз срывался, но умудрялся ухватиться за какие-то боковые сучья. Поравнявшись с Родионом, он крикнул стоящим внизу:

– Тащить парашют, ловить вниз, буду срезать, будем лететь!

Протейко с Илюшей растянули в руках один из поврежденных куполов. Абдуджамилов, бог знает как закрепившись наверху, начал рвать ножом ремни, связывающие Родика с парашютом. Под собственным весом, как мешок с песком, Родион проседал все ниже и ниже, пока наконец не упал грудью на обессилевшего таджика. Абдуджамилов пытался разодранными в кровь руками удержаться за корявую наждачную кору дерева, но потерял равновесие и наотмашь, спиной вперед полетел вниз. Как колбаса на бутерброде, повиснув на своем спасателе, к земле устремился и Родька. Сук, проткнувший его ногу, с треском выскользнул из плоти, и оба десантника рухнули на натянутый шелк в фонтане рвущейся крови. Лекарь вскочил, задыхаясь, матерясь, и бросился рвать хлюпающую штанину Родиона.

– Артерий пробит, кровь терять, шнур давать, – хрипел он, пока Илюша судорожно доставал жгут из санпакета. – Протейко бежать к командир, вертолет вызывать, Родик умирать, – тараторил таджик, – северо-восток поляна должен быть, километр-два.

Протейко схватил компас и рванул в сторону предполагаемого сборного пункта. Абдуджамилов накручивал жгут под самый пах, поверх бьющей ключом раны. Илюша без разбора всаживал брату через штаны один укол за другим.

– Абик, физраствор… – очнулся Родион. – Надо ввести в вену, восполнить жидкость, не дотяну, – он плутал языком, будто жевал метровую жвачку.

– Двести лимилитр есть, сейчас вводить, – засуетился Лекарь Баранов, распаковывая свою аптечку.

Дрожащими содранными ладонями он попытался отковырять алюминиевую закатку на бутылке. Илюша не выдержал, выхватил из его рук пузырь и рванул зубами металлическую оболочку. Она отлетела вместе с резиновой крышкой и плюхнулась на землю в сухую хвою.

– Держать тихо, – скомандовал Абик, – сейчас набирать в шприц, вводить в вену.

Илюша не дышал. Он чувствовал, как маленький таджикский бог решает, на каком берегу Великой реки оставить его брата. Там, где кровь никогда не будет иметь цвета, запаха, застынет и перестанет вызывать страх, или здесь, где все чудовищно, нелепо, истерично, где дрожит каждый мускул, где воздух лопается от падающих иголок, где сердце маниакально долбится о пересохшую кору сосен в желании разнести себя на ошметки. Абик надел иглу на 10-миллилитровый стеклянный шприц и наклонился над пузырем физраствора, как над священным котлом. Руки ходили ходуном, капли пота падали в широкое горло бутылки. Медленно, как в художественном фильме, в стеклянную колбу с делениями начала втягиваться святая животворящая влага. Внезапно над головой раздался хруст, и огромная ветка, которую таджик надломил, пока выковыривал из кроны Родиона, грохнулась на его согнутую спину. Абик рухнул на четвереньки, сбив с ног Илюшу. Флакон упал, прозрачная жидкость вылилась и тут же впиталась в подстилку из сухой хвои и шишек.

– Кирдык, – выдохнул Абдуджамилов, – теперь все.

– Переливай кровь, – просипел в бреду Родик.

Илюша встрепенулся:

– Да, мы с ним одной крови! – Он разорвал на себе гимнастерку, показывая синюю татуху. Затем бросился к Родику и вспорол облеванную материю на его груди. – Первая положительная. Валяй!

Таджик выпучил глаза и замотал головой.

– Прямой переливаний нельзя! Только госпиталь! Запрещено!

– Я лично задушу тебя, Лечитель Баранов! – орал Илюша. – Лей давай, ублюдок, пока он не умер!

– Ты больше не заикаться? – только и сумел произнести Абдуджамилов.

Илюшина речь действительно сорвала в мозгу гигантскую плотину и водопадом хлынула через связки.

– Быстро взял шприцы и качай из вены. – Илюша наотмашь протянул таджику голую руку, вывернув локоть.

– Надо сыворотка взять, в носок положить, центрифуга раскрутить, посмотреть, совместить в пробирке, – оправдывался Абик.

– Валяй давай, на хрен центрифугу. – Родион, пропитанный кровью от щиколотки до пояса, с трудом разлеплял белые губы. – Все равно сдохну.

Лекарь Баранов махнул рукой и достал второй шприц. Вылил флакон со спиртом на сгибы локтей, вставил иголки, как катетеры, в вены обоим братьям, что-то пробормотал на своем языке и вытянул вишневую кровь из Илюшиной руки.

– Лимилитров четыреста надо. Сорок шприцев. Считать, Родственник.

– Пошел, Абик! Давай, родной! – Илюша выдохнул и зажмурил глаза.

Из одного за другим шприцев кровь младшего брата вливалась в сосуды старшего. Абик дрожал всем телом и под каждый впрыск бормотал лишь одному ему известное заклинание. Он никогда не лечил ничего серьезнее поносов у ишаков и запоров у овец. Маленький деревенский фельдшер понимал, что делает не так, как его учили. Что будет наказан, будет растерзан, будет проклят. Но два человека с непреклонной верой делили одну кровь. Истово, бессознательно, необъяснимо превратившись в единый сосуд. Это одухотворяло, окрыляло, питало силой, крепило волю. В какой-то момент Абдуджамилов почувствовал себя неземным, всемогущим. Он перестал трястись, движения сделались спокойными, умиротворенными. Широкими мазками Лекарь Баранов вплетал одну жизненную нить в другую, словно багряными красками рисовал на холсте рождение чего-то нового, несомненно, величественного и богоподобного. Очнулся Абик лишь в тот момент, когда Родион в алых пятнах и пенной слюной у рта зашелся в свистящем удушье.

– Спинаааа, – прохрипел он, – пооочкииии…

– Кровь не та, Родственник, – медленно, покрываясь новой испариной поверх предыдущей, произнес таджик.

– Что это значит? – прошептал Илюша.

– Кирдык, смерть, тюрьма, – ответил Абик со стеклянным взглядом. – Мы убить его.

– Что ты несешь, урод! – Илюша метался с повисшей в вене иглой. – Я не мог убить его! Я отдам ему свою ногу, свои кишки, свое сердце! Режь меня на куски, пришивай ему все, что надо! Не стой, ублюдок, только не стой!!!

К Илюшиному нечеловеческому вою присоединился хруст бурелома и треск сухих шишек с мертвой хвоей. Человек десять во главе с Курбатовым как демоны вынырнули из деревьев, дробя каблуками выпирающие корни, молниеносно переложили Родика на брезентовые носилки и рванули куда-то в недра леса. Над головой ревел вертолет, снижаясь в направлении поляны. Абик с Илюшей, спотыкаясь и сдирая в клочья одежду, неслись за командой.

– Рви меня на части, только спаси брата, таджикский бог! – орал Илюша уже непонятно кому и непонятно зачем.

Только на поляне, когда Родиона погрузили в реанимационный вертолет, он упал на колени, уперся головой в траву и потерял сознание.

Глава 18. Паук

Пятый день Илюша сидел на губе со сломанной челюстью и ждал прибытия следователя военной прокуратуры. Курбатов, разбивший ему лицо, доступно объяснил, что заводится уголовное дело, и дальше Родственник будет чалить в колонии строгого режима как злостный нарушитель устава и братоубийца.