Сибирский папа - Терентьева Наталия

– Да, – сдержанно и вежливо ответил за меня отец, хотя мне показалось, что губернатору не очень нужны были наши ответы.

Поэтому я лишь пожала плечами и даже не стала уточнять, что у меня другая фамилия. Я не могла понять, где кончалось его фиглярство и начинался серьезный разговор. То есть он хочет сказать, что вот так решаются серьезные дела? В ресторане, со ртом, до отказа набитым мясом, петрушкой и хрустящим лавашем, свернутым в трубочку, начиненную белым сыром? Ну да, а почему нет… Многие императоры и правители решали дела за столом, на котором были не бумаги, а еда и горячительные напитки. Может быть, поэтому и решения такие были, рожденные в разгоряченной голове.

Отец, едва заметно хмурясь, вернулся за наш стол.

– Доедать будешь? – спросил он меня.

– Да как-то аппетит почти прошел…

Я взглянула на губернатора. Он уже разговаривал с кем-то по телефону, развалившись на стуле. Или на двух… В таком ракурсе, сбоку, было видно, что ему подставили второй стул, чтобы он поместился. Я невольно фыркнула.

– Ты что? – поднял брови отец.

Надо же… У меня есть похожая фотография, с «турбазы», как выражается он. Папа на отдыхе сфотографировал меня в тот момент, когда я чему-то удивлялась. Одна бровь выше, другая ниже. Родителям почему-то так понравилась эта фотография, что они отпечатали ее и повесили в коридоре, где на металлической дверце, закрывающей электрощиток, множится целая коллекция моих фото. Зачем они их туда вешают? Ведь они видят меня каждый день. Для меня это загадка. И я так похожа на него на этой фотографии. Интересно, а мама этого не замечает? Я, оказывается, вообще ничего не знаю про свою маму.

Нам принесли чай – когда отец его заказал, я не успела заметить. Целый чайник ароматного травяного напитка. Я не очень люблю чай без чая, без нормальной заварки. Но этот мне понравился.

– Наши, горные травы, из Армении, самые лучшие, – объяснил Вартан, который подошел к нам вместе с официанткой.

– Поедешь домой летом? – спросил отец.

– Да здесь уже дом, Толя-джан, – ответил, улыбаясь, Вартан. – Все приехали, и сын средний перевелся в университет, и дети младшие в школу пойдут с осени. У старшего бизнес здесь, магазин открыл, молодец.

Я внимательно смотрела на хозяина ресторана. «Наши травы», а «дом» – здесь. Как это увязывается у человека? А у меня как увяжется теперь то, что у меня есть и папа, и отец? И это два разных человека… Я не думала, когда решила с ним познакомиться, что буду испытывать хоть что-то к этому человеку. А на самом деле всё сложнее. И для того, чтобы я вдруг так заволновалась, ему даже не надо ничего делать, не надо стараться. Тем более, я догадываюсь из всех недомолвок – он ничего плохого моей маме не сделал, не поэтому они расстались. Всё было как-то наоборот.

Когда Вартан отошел от нашего стола, я спросила отца, чтобы отвлечься от своих таких сложных мыслей:

– А губернатор всегда был такой толстый?

– Нет, – засмеялся отец, – размордел в этом кресле, раньше был поменьше. Ты зря, кстати, так уж категорично к этому относишься. Это вообще не показатель, Маша. Мусоргский, к слову, тоже был не самый худенький. Или, скажем, Крылов.

– Показатель! – не хотела так просто сдаваться я. – А Крылов и Мусоргский – исключение. Не были бы такими толстыми, больше бы сделали. Они ведь невероятно талантливыми были, а творческой продукции – раз-два и обчелся. Ты помнишь, отчего умер Крылов? Съел слишком много блинов.

– Интересная ты девочка… – проговорил Сергеев. – У тебя же хорошие отношения с матерью и… гм… с ними обоими, правда?

– Очень, – кивнула я. – Они сами по себе, а я ими восхищаюсь.

– Чем именно?

– Тем, что они понимают то, чего не понимаю я. И еще тем, что они живут в каком-то другом мире, в который мне не попасть, я даже пробовать не стала. Я не поджигаюсь от потусторонних формул. Меня волнует то, что вокруг меня.

– Мне кажется, что это поза, Маша. А на самом деле у вас хорошая семья, правда?

Я промолчала. Зачем он это говорит? Что имеет в виду? Хочет, чтобы я с ним спорила? Или сейчас он встанет и скажет: «Ну ладно, я с тобой познакомился, а теперь мне нужно идти в свою жизнь». Мне совсем не хотелось, чтобы он так сказал. Он мне все больше и больше нравился. Я не могу объяснить этого чувства. Как я могла жить, не общаясь с ним?

Он неправильно понял мое молчание.

– Прости, если я что-то не так говорю, я, честно говоря, слегка растерян и даже ошеломлен.

– Может быть, пойдем на улицу? Здесь темно и мрачновато. И мысли всякие лезут в голову.

Мы вышли на улицу, где начинался такой красивый закат, что я тут же полезла в сумку за телефоном, чтобы фотографировать. Оторванный во время потасовки ремень сумки я связала узлом.

– Давай зайдем вон в тот магазин, – спокойно сказал отец, – купим тебе сумку, она совсем порвалась.

Я пожала плечами.

– Я зашью ее или в мастерскую отнесу.

– Тогда давай просто зайдем, – улыбнулся отец. – Мне хочется тебе что-то купить.

– Я не люблю лишних вещей. Я же эколог. «Эко» – это дом. Я люблю и знаю свой дом, планету, на которой живу. Поэтому стараюсь не покупать ничего лишнего. Всё старое теперь сдаю на переработку. Старые одежду, обувь.

– Интересно как… А вот у меня пока дремлет это сознание. У нас страна огромная, места много, леса, воздуха, воды… Живи и радуйся!

– Когда живешь в Москве, этого не ощущаешь. Каждый сантиметр земли занят, или закрыт асфальтом, или на нем что-то срочно строят, чтобы что-то побыстрее продать, или вырастает новый дом и в него заселяются люди, которые убегают отсюда и из других городов, где много воздуха, воды, чистой земли. Живя в столице, имеешь другое мироощущение.

– Осталась бы здесь, столичная штучка, а? – Отец обнял меня за плечо. – Я ведь тоже когда-то жил в Москве. И возвращаться туда не хочу.

У меня было странное чувство. Это же мой потерянный родственник, такой же близкий, как мама. Что-то очень родное, мое, самое глубокое и близкое чувствовалось в этом человеке. И при этом я совсем его не знала. Я на секунду сама прижалась к нему, а потом отступила в сторону.

– Давай зайдем все-таки в магазин, я куплю подарок тебе и Вале. Ты поможешь мне выбрать.

– Хорошо. – Я больше упорствовать не стала.

Выйдя из переулка, мы перешли площадь, завернули в большой магазин, располагавшийся в старинном четырехэтажном здании. Снаружи оно выглядело более или менее прилично, а внутри ремонта не было как будто лет сто, даже страшно было наступать на лестницу, по которой мы поднимались на второй этаж. Зато в самой торговой галерее было светло, всё сияло, и стояли разряженные манекены.

– Сюда, – поманил меня отец.

Мы повернули в небольшой магазинчик, где висели по стенкам и стояли на полках разноцветные сумки. Я с сомнением остановилась на пороге.

– Я не ношу натуральную кожу.

– Вообще?

– Вообще.

– И обувь?

– И обувь.

– И даже сумки?

– Тем более.

– Почему? – Сергеев спросил это очень спокойно.

– Потому что видела, как убивают животных для моей радости.

– Как?

– Они висят живые на конвейере, их убивают током.

– Ты ездила на производство?

– Видела в фильме.

– А если это антиреклама? Хорошо, я понял. У вас есть искусственная кожа? – спросил отец продавщицу, молоденькую, моего возраста, а то и младше.

– Нет! Что вы! У нас всё натуральное! Самая лучшая кожа! Вот телячья, нежная какая, посмотрите… – Девушка протянула мне светлую сумку из нескольких разноцветных кусков – розового, бежевого, голубого… – Это, представляете, телятки, неродившиеся еще! – Девушка засмеялась. – Поэтому – высшее качество, нежнейшее!

– Так, всё. – Я быстро вышла из магазинчика.

– Ну, прости, – Сергеев обескураженно развел руками. – Я знал, что из такой кожи иногда делали пергамент для летописей, а вот сумки… На самом деле это перебор.

Я кивнула, чуть притормозив у манекена, который чем-то напоминал Гену-баритона. Такой же самодовольный взгляд, широко расставленные ноги. Куда-то рвался уйти манекен, сделал первый шаг и замер. Так обычно и стоит Гена, когда вдруг возникает в неожиданных местах и с вызовом говорит мне: «Привет!» А вот и он, кстати. На телефоне возникла фотография серо-черного пушистого кота с заиндевевшей белой бородой. Я поставила ее на Генин контакт. Мне очень нравится ассоциировать человека с каким-то животным. Саму себя я ощущаю или кошкой, или щенком. У меня в телефоне куча скачанных фотографий на все случаи жизни. «Я устала», «мне обидно», «я счастлива»… Иногда я подхожу к маме или папе и молча протягиваю им фото. И они понимают, что я имею в виду. И очень смеются надо мной из-за этого, любя, по-доброму, дружно.