Времеубежище - Господинов Георги

Референдум о прошлом.

Именно об этом должны были говорить тем вечером. Или именно об этом я бы написал, сидя в коридоре с блокнотом в руках.

3

У меня есть мечта… Я очень хочу, чтобы в один прекрасный день сыновья побежденных и сыновья победителей Референдума о выборе прошлого сели за один стол… Я мечтаю, чтобы каждый мог жить в стране своего собственного самого счастливого времени…

Я наблюдал, как оживился Гаустин в своем кабинете шестидесятых годов. Разумеется, вслух он не произнес ни одной речи. Но в словах, которые изрекали трое мужчин в синем, можно было уловить и его голос, и слова и интонации знаменитых речей разных исторических личностей — от Сократа до Мартина Лютера Кинга.

Мне кажется, в этот проект каждый инвестировал свои мечты.

Поэтому в конце концов он мог осуществиться.

И поэтому же мог и с треском провалиться.

4

Все прежние выборы касались будущего.

На этот раз дело обстояло иначе: впервые предстояло провести Референдум о выборе прошлого.

«Призыв к возвращению», «Европа выбирает прошлое», «Европа — новая утопия», «Евротопия», «Европейский союз общего прошлого» — такими заголовками пестрели все европейские газеты. Если на то пошло, Европе всегда удавались утопии. Да, континент был опутан прошлым: две мировых войны, сотни других разного масштаба — Балканских, гражданских, тридцатилетних, столетних… Но сохранилось также немало воспоминаний о союзах и жизни в добрососедстве. Сохранилась память об империях, которые веками объединяли необъединяемые на первый взгляд народы. Люди не понимали, что любая нация сама по себе — крикливый сосунок, который притворяется библейским старцем. Было ясно, что на этом этапе договориться о едином континентальном прошлом не удастся. Поэтому, как и ожидалось, в традициях старого либерализма (хотя выбор прошлого — консервативный акт) решили, что каждая страна-участник проведет свой референдум. Процедура была нова, поэтому, чтобы не терять время, помимо ответа на вопрос о необходимости возвращения в прошлое, проголосовавшим «за» предлагалось выбрать десятилетие или год, в который они хотели бы вернуться. После этого предстояло договориться о конкретных временных альянсах, а в дальнейшем — проголосовать и за единое европейское время. Все приняли Меморандум о ближайшем прошлом, определявший порядок проведения референдума в странах Союза.

Все произошло быстрее и легче, чем ожидалось.

А после этого предстояло обговорить разные… прошлые. (Гм, оказывается, это существительное не употребляется во множественном числе, надо же… Прошлое существует только в единственном.)

5

Пока я пишу эту книгу, признаков возвращения прошлого становится все больше и больше. Оно уже близко.

На Кубе запретили убирать с тротуаров старые автомобили, потому что туристы приезжают именно ради них. Некоторые страны буквально завалены прошлым. Советские «москвичи» и американские «бьюики» ржавеют бок о бок, краска сходит с бортов, машины на глазах разваливаются, омываемые дождем и высушенные беспощадным карибским солнцем (совсем как тот обглоданный голубой марлин в «Старике и море» Хемингуэя).

Интересно, если когда — нибудь наступит конец времен, воскреснут ли старые автомобили?

В сегодняшних газетах сообщили, что в некоторых наиболее секретных отделах государственных органов Германии стали вновь использовать пишущие машинки, чтобы избежать утечки информации после шпионского скандала, который случился несколько лет назад. Ведь пишущую машинку невозможно взломать и украсть из нее данные. Я считаю, что эта новость знаковая. Добро пожаловать в прекрасный аналоговый мир…

В Великобритании возвращаются молочники. Все больше людей заказывают молоко в стеклянных бутылках, которые оставляют по утрам перед дверью.

Новый номер «Нью-Йоркера» вышел со старой обложкой 1927 года. Это случилось впервые! А что будет, если все газеты и журналы решат выпустить в один и тот же день старые издания с одной и той же датой, выходившие пять-шесть десятков лет назад? Интересно, это как-то повлияет на время?

Появилась радиостанция, которая транслирует программы, передававшиеся в какой-то конкретный день других десятилетий, причем в полном объеме: новости, беседы, развлекательные программы — в точности как тогда.

6

Само определение ближайшего прошлого стало предметом оживленных споров, поэтому государства пошли на компромисс: договорились придерживаться рамок XX века, хотя и в относительно гибких границах.

В самом решении о проведении подобного референдума сквозила некая романтическая обреченность, особенно после Брекзита. Но в конце концов люди сами должны были решить, где им жить. Все, что спускалось сверху, не действовало и вызывало раздражение. Референдум был наименее удачным решением, но другой процедуры, как говорится, еще никто не придумал.

«Мы должны попытаться в последний раз, пока будущее не стало невозможным, — сказал председатель в синем костюме. — Мы должны выбрать одно из двух: жить вместе в общем прошлом, как когда-то, или разойтись и уничтожить друг друга — тоже как когда-то. Оба варианта легитимны. Вспомните великое стихотворение Одена: „We must love one another or die“. — Он немного помолчал и повторил, нарочно понизив голос: — „We must love one another or die“», — отлично сознавая, что произнес лозунг, который завтра подхватят все СМИ.

За каждым словом я слышал Гаустина. Эти люди наконец-то научились говорить, вернее, слушать.

7

Как утверждает Платон в своем «Кратиле», некоторые слова правильны от природы. Этимология слова «референдум», если рассматривать латинский корень слова refero, — «возвращать, уносить назад».

Возвращение заложено в самом слове, но никто не догадался об этом… Референдум о выборе прошлого. Иногда игра слов и их этимология говорят больше, чем мы догадываемся. А разве тревожные фанфары тавтологии не провозглашают начало апокалипсиса?

8

Несколько лет назад отделилась первая страна, та, которая всегда сомневалась, является она частью континента или нет. Великобрекзитания, как ее стали теперь называть.

— Во всем виновата литература, — сказал я однажды Гаустину.

— Как всегда, — засмеялся он в ответ.

— А конкретно «Робинзон Крузо». Именно Дефо вселил в нас уверенность в том, что на острове можно найти все необходимое для выживания, сносного существования и так далее. Справлюсь и сам, повторяет Робинзон, со мной Бог. Да, справимся и сами, утверждают его наследники, Боже, храни королеву, но мы и без нее справимся.

— Да, — согласился Гаустин. — Лучше бы вместо Дефо читали Джона Донна.

И вдруг голосом из XVII века (клянусь, хоть и понятия не имею, откуда это знаю) на английском именно того времени он принялся говорить о том же, о чем нам известно благодаря роману Хемингуэя:

— No man is an Hand, intire of it selfe; every man is a peece of the Continent, a part of the maine; if a Clod bee washed away by the Sea, Europe is the lesse, as well as if a Promontorie were, as well as if a Mannor of thy friends or of thine owne were; any mans death diminishes me, because I am involved in Mankinde…[8] В этом-то и проблема: Дефо победил Донна, — сказал тогда Гаустин с тоской, способной потопить весь британский флот.

Мы помолчали какое-то время, а потом он повторил голосом из XVII века:

— Смерть каждого человека умаляет и меня…

Странно, что мы всегда пропускали название: «Обращение к Господу в час нужды и бедствий». А ведь час нужды и бедствий и правда уже настал.