Катарина Масетти - Парень с соседней могилы

Похоже, мы проторили для себя привычную тропку: стоит возникнуть вопросу, который мог бы стать для нас животрепещущим, как мы прибегаем к шутке и обходим все трудности стороной.

Куда же запропастилась эта Дезире?

41

Сколько ты утирала мои слезы

Сколько согревала меня смехом

А себя ты не позволяешь утешить

В твоих окнах темно и ключ от дома потерян

Мы с Мэртой виделись накануне Сочельника, и тогда она была девушкой со старинной закладки: щеки румяные, глаза сияют, в руках охапка сверкающих разноцветной бумагой подарков.

Теперь на потертом красном стуле психиатрической лечебницы передо мной сидела женщина средних лет — с бледным одутловатым лицом и пустыми руками, безвольно лежащими вверх ладонями на коленях. Я присела перед стулом и обняла Мэрту, она положила подбородок мне на плечо, и я почувствовала, что взгляд ее уперся в противоположную стену.

Мы долго молчали.

— Что он сделал? — наконец спросила я. Догадаться самой у меня не хватало воображения, Роберт творил с ней массу всяких безобразий, но Мэрта, как неваляшка, снова вставала на ноги.

Она не отвечала. Очень нескоро она отвела взгляд от стены и, насупившись, сказала:

— Зачем жить на свете? Совершенно ни к чему, одна морока.

В ее взгляде сквозило обвинение.

Я не могла придумать достойного ответа при такой формулировке вопроса и пробормотала:

— Ты все-таки хотела, чтоб я пришла.

— Хотела?! Я ничего не хочу! — отозвалась Мэрта.

После этого я каждый день приходила к ней и часами молча сидела рядом. Ее это хотя бы не беспокоило. На мои вопросы о самочувствии Мэрта говорила что-нибудь вроде: «Бензин и масло на исходе, а последняя крона провалилась в дырку в кармане».

На четвертый день она с кривой усмешкой рассказала о тесте, призванном выявить ее суицидальные наклонности, то бишь насколько она расположена к самоубийству. Для этого надо было заполнить множество страниц, отвечая на вопросы типа «Кажется ли Вам жизнь лишенной смысла? Иногда/часто/всегда» или «Чувствуете ли Вы себя никуда не годной? Часто/в основном/постоянно».

— Если у человека не было склонности к самоубийству до этого теста, она появится после! — сказала Мэрта.

Такой вывод радовал, поскольку в нем уже можно было узнать прежнюю Мэрту. Вскоре она созрела для того, чтобы рассказать о случившемся.

Полгода назад Роберт уговорил ее пойти на стерилизацию. Спираль Мэрта вставить не могла, а других способов предохранения Роберт не признавал — слишком хлопотно. Она долго думала, потом все же согласилась: проглотила эту горькую пилюлю, понимая, что Роберт не желает нарываться на очередные алименты. Раз она хочет продолжать с ним роман, значит, приходится платить.

Вечером накануне Сочельника у нее раздался звонок и женский голос попросил к телефону Роберта. Закончив разговор, тот буркнул что-то невразумительное, надел кожаную куртку и испарился.

Обратно он не пришел — ни в тот день, ни на следующий. Сочельник Мэрта провела в одиночестве. Впрочем, она слишком хорошо знала Роберта, чтобы звонить в полицию и тревожиться, не попал ли он в аварию. Рано или поздно все выяснится, и она уже пригибалась в ожидании нового удара.

На пятый день Роберт явился, держа за руку молоденькую девушку, которая сначала показалась Мэрте грустной и неуклюжей.

Наконец до нее дошло: девушка не иначе как на пятом месяце…

Оказалось, что Роберт встретил Первую Настоящую Любовь и готов в лепешку расшибиться ради Жанетт и будущего ребенка. Теперь они торопятся на курсы подготовки родителей при Центре материнства… И еще: пускай Мэрта по старой дружбе одолжит им на Новый год машину. Надо съездить к родителям Жанетт, а они живут за городом.

Роберт болтал с Мэртой по-свойски, по-приятельски — как будто она его кузина или бывшая одноклассница, а ведь у них был роман, и роман этот растянулся на двенадцать лет (пусть даже с перерывами).

— Голову на отсечение даю, он воспринимал меня как совершенно постороннего человека! — сказала Мэрта.

«Разве у тебя мало детей?» — только и спросила она Роберта.

«Тебе этого не понять, Мэрта! — невозмутимо отвечал он. — Ты от детей добровольно отказалась и не понимаешь, что, встретив главную в своей жизни женщину, мужчина непременно хочет завести с ней ребенка».

И Мэрта дала ему машину — лишь бы эта парочка поскорее выкатилась из квартиры.

На работу я возвращалась с дрожью в руках.

Через неделю Мэрту выписали. В обеденный перерыв она уже резала в моей кухне лук.

— У меня ощущение статистки в фильме о собственной жизни, — заметила она. — Я все время присутствую на заднем плане: изображаю толпу, выступаю в поход с ополчением, создаю народный гул. Однако на переднем плане тоже кто-то есть. Просто я не вижу, кто это.

Теперь она часто выражалась иносказательно, словно грезила наяву… не стыдясь этого и не вдаваясь в объяснения.

Еще Мэрта сделала очень трогательный жест.

Ей случилось порезать себе палец, и она некоторое время не сводила глаз с раны. Потом взгляд ее упал на подаренный мне Бенни смешной плакат с влюбленными.

Мэрта подбежала к дальней стене и, взобравшись на диван, приложила палец к лицу женщины — бережно, ласкательно.

Теперь женщина в раковине плакала кровавыми слезами.

42

Она сказала, что даже не может приехать и вернуть мне машину, потому что должна дежурить у подруги в больнице. Днем она сидит там, а вечерами работает. Пришлось мне съездить на автобусе в город и забрать машину самому (ключ Креветка спрятала под крылом). Автомобиль стоял возле ее дома. Я прошел во двор и задрал голову к окнам. Они были закрыты деревянными жалюзи: нормальных матерчатых занавесей у нее нет.

К телефону она не подходила, автоответчик не работал.

Пять дней от нее не было ни слуху ни духу. Я начал разгребать документы по поводу фермы, которые чуть ли не каждый день забивали мне почтовый ящик. Если Креветка когда-нибудь выберется сюда, то обнаружит груду бумаг, а внизу — мой хладный труп. И тогда она похоронит меня под межевым знаком и примется выискивать на скамейках новую жертву. Я очень старался разозлиться на Креветку — злость облегчала боль и служила неплохим снотворным.

Я не знал, то ли она со мной расплевалась, то ли у нее и впрямь веская причина исчезнуть с моего горизонта. Интересно, а я бы стал так убиваться ради Бенгта-Йорана? Просиживать день за днем у него в психушке, взяв отпуск и работая по вечерам? Не имея времени даже позвонить Креветке?

Нет, такое и в голове не укладывается. Бенгт-Йоран не может свалиться с душевной болезнью, потому что у него нет души. Его можно лоботомировать пилой, и никто не заметит разницы. Мы с ним, конечно, друзья-приятели, только совсем другого разбору, в основном по привычке с детских лет: заводить себе новых друзей мне, пропади всё пропадом, было недосуг.

А к «нервам» у меня отношение, как у окрестных стариков. «Пристрелили б они первого ихнего психолога, и не было б никаких проблем», — сказал один. «Нервы» — это что-то несерьезное. На них всё сваливают отлынщики, которым лень по-настоящему взяться за дело.

Вздумай я рассуждать в таком духе перед Креветкой, она бы мне живо дала по яйцам, повалила на диван и объяснила, какой я идиот. Уж будьте уверены.

И вдруг она позвонила. Голос звучал напряженно, и я навострил уши:

— Что-нибудь случилось?

— У меня кризис, — только и сказала она.

Неужели Креветка хочет расплеваться со мной прямо сейчас, по телефону? Собери мозги, Бенни!

— Мне в пятницу стукнет тридцать семь, — торопливо залепетал я, боясь, как бы она не прервала меня. — Может, сходим куда-нибудь отметить? Я понимаю, для шампанского у тебя не тот настрой, но, может, хотя бы вдарим по пиву? Дата не то чтобы важная, сойдет и так.

А у самого поджилки трясутся.

— Ну, если дата не важная, может, отпразднуем «поммаком» или «пепси»?

Голос у Креветки малость повеселел, и она вызвалась сама организовать торжество и даже приехать с ночевкой в четверг, чтобы наутро подать мне в постель кофе. На радостях я защебетал, что твой жаворонок. Ура, она возвращается!

Иногда, сидя на кладбищенской скамейке, я пытаюсь разобраться, когда наступил крах: в мой день рождения или еще раньше — в тот вечер, когда к нам завалились со жратвой Бенгт-Йоран и Вайолет? То есть встречаться мы с Креветкой вроде продолжали, но из наших отношений что-то ушло, нам словно перекрыли кислород.

Поначалу все складывалось хорошо. Накануне дня рождения мы весь вечер болтали чепуху и хихикали, как в добрые старые времена, и между делом оприходовали бутылку сухого шампанского, которое Креветка припасла на завтра и которое подозрительно напоминало перебродившую с дрожжами муравьиную кислоту. В какой-то момент Креветка закрыла дверь на кухню и долго там возилась, шуршала бумагой, а потом что-то спрятала в платяном шкафу. Заснули мы поздно: я всю ночь цеплялся за нее, словно был утопающим, а она — единственным спасательным плотом в пределах видимости.