Сью Кид - Тайная жизнь пчел

Я застала его в домике. Он держал в руке опрыскиватель, как микрофон, и пел: «Я нашел свой страх на голубичных холмах». Я стояла в дверях не шевелясь, и он меня не замечал, но когда он запел «Вива, Лас-Вегас» и принялся, как Элвис, вилять бедрами, я не смогла удержаться от смеха.

Он резко обернулся, опрокинув поддон с рамками и рассыпав их по всему полу.

— Я просто пел, — сказал он таким тоном, словно это должно было стать для меня новостью. — Ты кто?

— Лили, — сказала я. — Я временно живу у Августы и остальных.

— А я Захария Тейлор, — сказал он.

— Захария Тейлор был президентом, — сказала ему я.

— Ага, я в курсе. — Он выудил медальон, висящий на цепочке у него под рубашкой, и сунул мне под нос. — На, читай: Захария Линкольн Тейлор.

Затем он улыбнулся, и я заметила, что у него ямочка на щеке с одной стороны. Эта черта никогда не оставляла меня равнодушной.

Он принес тряпку и вытер пол.

— Августа сказала мне, что ты здесь живешь и будешь нам помогать, но она ни слова не сказала о том, что ты… белая.

— Ага, я белая, ничего не поделать, — сказала я. — Белая, как… не знаю что.

В самом же Захарии Линкольне Тейлоре не было ничего белого. Даже белки его глаз не были вполне белыми. У него были широкие плечи, узкие бедра и короткая стрижка, как у большинства черных парней, но именно от его лица я не могла оторвать взгляд. Если его шокировала моя белизна, то меня шокировало то, что он был таким красивым.

В школе все подшучивали над губами и носами цветных. Я тоже смеялась над этими шутками, надеясь завоевать расположение однокашников. Но теперь мне хотелось послать письмо в свою школу, чтобы его прочли на общем собрании, — письмо о том, как они все ошибались. Видели бы они Захарию Тейлора!

Было непонятно, как Августа могла забыть сказать ему столь важную вещь — что я была белой. Мне она рассказывала о нем очень много. Я знала, что она его крестная мать. Что отец оставил его, когда он был маленький, и что его мама работала в столовой той самой школы, где преподавала Июна. Он должен был перейти в последний класс школы для черных, где он был отличником и играл в полузащите в футбольной команде. Она говорила, что Зак бегает как ветер, и это может стать его билетом в колледж где-нибудь на Севере. Слышать об этом было невыносимо, поскольку я сама едва ли могла теперь претендовать на что-нибудь большее, чем школа красоты.

Я сказала:

— Августа поехала в Саттерфилд проверять свои ульи. Она велела помогать тебе здесь. Что мне делать?

— Вытаскивать рамки из тех ящиков и помогать мне заряжать раскупориватель.

— Кто тебе больше нравится, Фэтс Домино или Элвис? — спросила я, вставляя первую рамку.

— Майлз Дэвис, — сказал он.

— Я такого не знаю.

— Конечно, не знаешь. Но он лучший трубач в мире. Я отдал бы все, чтобы играть, как он.

— Отдал бы даже футбол?

— Откуда ты знаешь, что я играю в футбол?

— Я многое знаю, — сказала я и улыбнулась.

— Это видно. — Он попытался спрятать улыбку. Я подумала: Мы станем друзьями.

Он щелкнул выключателем, и экстрактор завращался, набирая обороты.

— Так как ты здесь оказалась?

— Мы с Розалин держим путь в Виргинию к моей тетушке. Мой папа погиб, попав под трактор, а матери у меня нет с детства, так что я хочу добраться до своих родственников, пока меня не упекли в сиротский приют или куда-нибудь еще.

— Но как ты здесь оказалась?

— В смысле — у Августы? Мы ехали на попутках, и нас высадили в Тибуроне. Мы постучались в дверь, и Августа нас приютила. Вот и все.

Он кивнул, словно бы в этой истории действительно был какой-то смысл.

— А ты давно здесь работаешь? — спросила я, торопясь сменить тему.

— С тех пор, как пошел в среднюю школу. Я прихожу сюда после школы, если у нас нет футбола, каждую субботу и все лето. Я купил машину на деньги, что заработал здесь в прошлом году.

— Тот «форд», что там стоит?

— Ага, «Форд Фэрлайн», модели 59-го года. Он снова щелкнул выключателем, и экстрактор остановился.

— Пойдем, я тебе покажу.

На поверхности машины можно было видеть собственное отражение. Я подумала, что он, наверное, ночами не спит, полируя ее своей майкой.

— Научить меня водить? — спросила я.

— Только не на этой машине.

— Почему?

— Потому что ты выглядишь девчонкой, которая непременно во что-нибудь врежется.

Я повернулась к нему, готовая возмутиться, но увидела, что он улыбается. И я снова заметила у него ямочку на одной щеке.

— Непременно, — повторил он. — Непременно во что-нибудь врежется.

Каждый день мы с Заком работали в медовом домике. Августа и Зак уже извлекли большую часть меда с ее пчелиных дворов, но несколько стопок суперов все еще оставались на паллетах.

Мы включали нагреватель и сливали воск в жестяную ванночку, затем заряжали рамки в экстрактор и фильтровали мед через новый нейлоновый чулок. Августа любила оставлять в своем меде немного пыльцы, считая это полезным, так что мы следили и за этим. Иногда мы отламывали кусочки сот и засовывали их в банки, прежде чем наполнить их медом.

В остальное время мы заливали воск в формы для свечей и мыли банки в детергенте, пока мои руки не становились жесткими, как кукурузные листья.

Единственным, что меня постоянно напрягало, был ужин, когда приходилось находиться рядом с Июной. Я не могла понять, за что она меня так не любит.

— Как идут твои дела, Лили? — говорила она каждый вечер за столом. Как будто декламировала перед зеркалом.

И я говорила:

— Дела идут отлично. А как они идут у вас, Июна? Она кидала взгляд на Августу, следящую за всем этим с неподдельным интересом.

— Отлично, — говорила Июна.

Покончив с этим, мы разворачивали свои салфетки и изо всех сил старались не замечать друг друга. Я знала, что Августа старается смягчить грубость Июны по отношению ко мне, но мне хотелось ей сказать: «Не думаете ли вы что нам с Июной Боутрайт есть хоть какое-то дело до того, как идут друг у друга дела? Не стоит беспокоиться».

Однажды вечером, после «Радуйся, Мария», Августа сказала:

— Лили, если ты хочешь прикоснуться к сердцу Нашей Леди, мы все будем рады, правда, Июна?

Я взглянула на Июну, которая одарила меня деланной улыбкой.

— Может быть, в другой раз, — сказала я.

Хочу вам сказать, что если бы я умирала в своей постели в медовом домике и единственным, что могло меня спасти, было снисхождение Июны, я не стала бы просить ее об этом и приняла бы свою смерть молча, отправившись прямиком на небеса. А может, и в ад…

Моим любимым времяпровождением был обед, который мы с Заком съедали, сидя в тени сосен. Мая почти каждый день готовила нам сэндвичи с болонской колбасой. На десерт она делала салат-подсвечник, что означало половинку банана, воткнутую в кружок ананаса. «Позвольте зажечь вашу свечку», — говорила она, чиркая воображаемой спичкой. Затем на кончик банана она пришпиливала зубочисткой вишенку из банки. Словно бы мы с Заком были в детском саду. Но мы ей подыгрывали, страшно радуясь тому, как она поджигает банан. Заканчивали мы кубиками лимонной шипучки, которую Мая замораживала в формочках для льда.

Однажды мы сидели после обеда на траве, слушая, как ветер хлопает простынями, которые Августа повесила сушиться.

— Какой предмет в школе нравится тебе больше всех? — спросил Зак.

— Английский.

— Готов поспорить, ты любишь писать сочинения.

— В общем, да. Я раньше собиралась стать писателем и, в свободное время, учителем английского.

— Раньше? — сказал он.

— Не думаю, что меня теперь ждет большое будущее, раз я сирота. — На самом деле я имела в виду, что я — преступник. Учитывая положение вещей, я не была уверена, что мне когда-нибудь доведется вернуться в школу.

Он рассматривал свои пальцы. Я чувствовала острый запах его пота. У него на рубашке были пятна меда, которые привлекали полчища мух, так что ему приходилась постоянно от них отмахиваться.

Через какое-то время он произнес:

— Меня тоже.

— Тебя тоже что?

— Меня тоже навряд ли ждет большое будущее.

— Почему? Ты же не сирота.

— Нет, — сказал он. — Я негр.

Я почувствовала неловкость.

— Ну, ты мог бы играть в футбол за команду колледжа и затем стать профессиональным игроком.

— Почему спорт — единственное, к чему, с точки зрения белых, мы можем быть пригодны? Я не хочу играть в футбол, — сказал он. — Я хочу быть юристом.

— Ну и пожалуйста, — сказала я, начиная сердиться. — Просто я никогда не слышала о негре-юристе, вот и все. Нужно хотя бы услышать о подобном, прежде чем сможешь это себе представить.

— Чушь. Можно представить и то, чего никогда не бывало.