Элена Ферранте - История нового имени

Ознакомительный фрагмент

— Какое решение?

— Насчет портрета. Если они хотят его выставить, пусть сделают так, как я скажу.

— И что ты скажешь?

Она не объяснила; возможно, еще сама не все продумала. Но я знала ее достаточно хорошо, чтобы понять: у нее зреет какой-то план. Такое выражение всегда появлялось у нее на лице, когда в темных глубинах ее души рождался сигнал, запускающий бешеную работу мозга. Она попросила сходить с ней вечером на пьяцца Мартири, где должны были собраться все: братья Солара, Джильола, Пинучча и Рино. Ей нужна была моя помощь и поддержка. Я понимала, что она затевает нечто особенное, что позволит ей одним махом переломить ситуацию в свою пользу, заодно выплеснув скопившееся напряжение.

— Ну хорошо, — согласилась я. — Только обещай не сходить с ума.

— Ладно.

После закрытия магазина Лила и Стефано заехали за мной на машине. Из коротких реплик, которыми они обменивались по дороге, мне стало ясно, что муж понятия не имеет, что задумала жена, и мое присутствие его скорей беспокоит, чем успокаивает. Лила наконец-то снизошла до переговоров. Если уж твердо решено, что фотография должна висеть в магазине, она оставляет за собой право самой выбрать, куда и как ее поместить.

— Ты про раму? Или про подсветку? — спросил Стефано.

— Там видно будет.

— Но больше ни во что не вмешивайся.

— Не буду.

Вечер выдался теплый и приятный; в витрине магазина горели лампы, освещая близлежащее пространство. Еще издалека мы заметили огромный портрет Лилы в подвенечном платье, прислоненный к стене. Стефано припарковал машину, и мы вошли в магазин, пробираясь между грудами коробок с обувью, банками краски и стремянками. Марчелло, Рино, Джильола и Пинучча нашему приходу не обрадовались: у каждого из них были на то свои причины, но всех объединяло нежелание в очередной раз вступать с Лилой в споры по пустякам. Единственным, кто изобразил сердечность, был Микеле, который обратился к Лиле в своей обычной издевательской манере:

— Достопочтенная синьора! Вы объясните нам, зачем пожаловали? Надеюсь, не только для того, чтобы испортить нам вечер?

Лила посмотрела на прислоненный к стене портрет и попросила положить его на пол.

— Зачем? — осторожно поинтересовался Марчелло, преодолев смущение, которое всегда охватывало его в присутствии моей подруги.

— Сейчас покажу.

— Не дури, Лина. Знаешь, сколько мы за него отвалили? — вмешался Рино. — Если испортишь, тебе несдобровать.

Солара разложили портрет на полу. Лила, нахмурив брови, огляделась вокруг. Глаза у нее превратились в узенькие щелочки. Она что-то искала, точно зная, что это «что-то» здесь, скорее всего, потому, что сама это купила. Наконец в углу она обнаружила рулон черной бумаги, взяла большие ножницы и коробку с канцелярскими кнопками. На ее лице появилось выражение невероятной сосредоточенности, свидетельствующее о том, что в данный момент внешний мир перестал для нее существовать. Никто из нас и охнуть не успел, а она уже со своей обычной ловкостью нарезала черную бумагу на полосы. Затем, взглядом попросив меня помочь, начала прикреплять эти полосы к портрету.

Я помогала ей с воодушевлением, как в детстве, когда вместе с Лилой участвовала в ее затеях. Мне нравилось быть рядом с ней, понимать ее с полуслова, а порой даже опережать ее намерения. Я чувствовала, что она видит что-то такое, чего не видит никто из нас, и сейчас старается раскрыть нам на это глаза. Меня охватила та же радость, которая переполняла Лилу, струилась у нее из пальцев, сжимавших ножницы и втыкавших в бумагу кнопки.

Наконец она попыталась поднять портрет, словно забыв, что мы здесь не одни, но, конечно, не смогла. Мы с Марчелло бросились к ней на помощь и совместными усилиями прислонили портрет к стене. Затем все мы дружно попятились назад, кто хмыкая, кто хмурясь, кто содрогаясь от ужаса. Фигура Лилы в подвенечном платье исчезла — из-под черных полос проступали часть головы с одним глазом, рука, на которую опирался подбородок, яркое пятно рта и кусок груди, четко прорисованная линия скрещенных ног и полностью открытые взорам туфли.

Первой в атаку кинулась Джильола.

— Я не позволю повесить это у себя в магазине! — сквозь зубы прошипела она.

— Я с ней согласна, — поддакнула Пинучча. — Нам товар продавать, а от этого кошмара все клиенты разбегутся. Рино, поговори хоть ты с сестрой, прошу тебя!

Рино не обратил на нее никакого внимания. Он повернулся к Стефано и тоном обвинителя произнес:

— Говорил я тебе, нечего ее слушать. Потакаешь ей во всем, а потом удивляешься, что она выделывает. Только время зря потеряли…

Стефано молча смотрел на прислоненный к стене портрет, мучительно ища выход из положения.

— А ты что думаешь, Лену? — спросил он меня.

— Мне нравится. Конечно, у нас в квартале я бы такое вешать не рискнула, но здесь — совсем другое дело. Внимание привлечет, это уж точно. Недавно в журнале «Конфиденце» я видела фотографии квартиры Россано Брацци. У него похожая картина висела.

— Что ты хочешь этим сказать? — возмутилась Джильола. — При чем тут Россано Брацци? Значит, вы обе такие умные, а мы с Пинуччей дуры тупые?

В этот миг меня охватило предчувствие опасности. Достаточно было одного взгляда на Лилу, чтобы это понять. Если раньше, когда мы только появились в магазине, она не исключала возможности, что ее демарш не принесет успеха, то сейчас, когда картина была готова, она не собиралась отступаться. Работая над портретом, Лила освободилась от сковывавших ее пут и достигла такой степени самовыражения, что теперь нескоро смогла бы вернуться к жалкой роли жены колбасника. Она не собиралась слушать никаких возражений. И правда, не успела еще Джильола договорить, а Лила уже бросила ей и всем остальным: «Или возьмете эту, или не получите никакой». Она сознательно искала ссоры, ее распирало от желания ломать и крушить, казалось, еще чуть-чуть, и она бросится на Джильолу с ножницами.

Я надеялась, что хотя бы Марчелло поддержит Лилу. Но он стоял понурив голову и молчал, и я поняла, что его былые чувства к Лиле пропали, а в эту минуту исчезали их последние остатки; и то сказать, сколько можно пылать безответной страстью? Зато в дело вмешался его брат, грубовато приказавший своей невесте Джильоле: «Помолчи-ка!» Та возмутилась было, но он, глядя не на нее, а на портрет, рявкнул: «Я сказал, заткнись, Джил!» — и повернулся к Лиле:

— Мне жутко нравится, дорогуша. Твоего лица практически не видно, и я понимаю почему: чтобы переключить внимание на ножки и показать, как они прекрасны в этих туфлях. Превосходно. Ты, конечно, та еще стерва, но если уж ты что-то делаешь, то делаешь как надо.

Стало тихо.

Джильола ладонью утирала катившиеся по щекам слезы. Пинучча переводила взгляд с Рино на брата, безмолвно взывая к ним: скажите же что-нибудь, защитите меня от этой суки, не позволяйте ей меня топтать.

Но Стефано нерешительно пробормотал:

— Мне, пожалуй, тоже нравится.

— Это еще не все, — тут же заявила Лила.

— Чего тебе еще не хватает? — взвизгнула Пинучча.

— Надо добавить цвета.

— Цвета? — ошарашенно повторил Марчелло. — Но мы же открываемся буквально на днях.

— Если надо немножко подождать, мы подождем, — засмеялся Микеле. — Давай, красотка, делай как знаешь.

Стефано задел его хозяйский тон — так говорит человек, который не привык, чтобы с ним спорили.

— Но ей надо работать в новой лавке! — возразил он, желая подчеркнуть, что это все-таки его жена.

— Разберешься как-нибудь, — отмахнулся Микеле. — Тут дела поважнее.

26

Последние дни сентября мы с Лилой провели в магазине, не пуская внутрь никого, кроме рабочих. Это было восхитительное время игры, свободы и фантазии, напомнившее мне наше детство. Лила заразила меня своей увлеченностью. Мы накупили клея, красок, кисточек. С превеликой аккуратностью (Лила была очень требовательна) мы наклеивали на портрет полосы черной бумаги и обводили их красным или синим контуром. Лиле всегда нравилось экспериментировать с цветом и линиями, и у нее здорово получалось, но тогда она превзошла самое себя; я не могла бы даже сформулировать, что именно она творила, но была околдована ее азартом.

Сначала мне казалось, что Лила ухватилась за эту работу как за повод поставить эмоциональную точку в немаловажном периоде своей жизни, который начался для нее в тот день, когда она, девочка по имени Лина Черулло, нарисовала свою первую модель обуви. Еще и сегодня я склоняюсь к мысли, что воодушевление, владевшее нами в те дни, в значительной мере объяснялось этим возвращением в детство, возможностью снова почувствовать себя единым целым, отстраниться от всего остального мира и с головой погрузиться в чистое созидание. Антонио, Нино, Стефано, братья Солара, мои школьные неудачи, ее беременность, наши взаимные упреки — все это было забыто. Время как будто остановилось, а пространство вокруг нас сузилось до захватывающей игры с клеем, ножницами, бумагой и красками.