Гарри Гордон - Обратная перспектива

— Вот суки. Да вы погодите, может, ещё билетов не будет. В Одессе всегда проблема с билетами. А в общем вагоне я не поеду.

— Вот, блин, Багрицкий нашёлся! — рассердилась Снежана. — Помнишь, как он с Катаевым торговался? Ты б ещё спросил: «А кушать?»

— Кушать меня не колышет.

— Так вот. Билет уже куплен. И оплачен. Купейный. Осталось его забрать в кассе на вокзале. Поезд послезавтра, в пятнадцать десять.

— Как же?..

— А так. По Интернету. Иногда, Константин Дмитриевич, надо слезать с пальмы…

Плющ вспомнил холодную грелку и помрачнел:

— И долго ты будешь прыгать с ветки на ветку?

Лелеев почувствовал приближение скандала и громко чихнул.

— Будь здоров, князь, — отвлёкся Плющ. — Какой же ты тонкий, падлюка. Я и не предполагал.

Он попыхтел трубкой и задумался.

Выставки они от меня ждут. Вот всё брошу… Хотя, можно и выставку, если бы не… Одесса — это же заграница. Нужно разрешение на вывоз национального, падла, достояния. Это лет десять назад всё было схвачено, в Министерстве культуры — без очереди.

— Сик… Что там с транзитом, Снежана?

— Каким транзитом?

— Который Мунди.

— А… Так проходит слава мира. Ты о чём?

— Да так… Лелеев! Ты чего мышей не ловишь? Наливай.

— Так о чём, всё-таки?

— Очень просто. Раньше слава была результатом деятельности. Что заслужил — то и маешь. Справедливо, несправедливо — неважно. А теперь что получается — эти потные мальчики и девочки корячатся в телевизоре для того, чтобы их гаишники знали в лицо?.. Интересное кино. Ладно. Одесса хочет выставки, — будет ей выставка. Голый король называется. Я им интересен в качестве мифа. Завтра, ребята, поможете. А теперь — спать. Достали вы меня. Лелеев, приходи часа в два.

На полу мастерской Плющ разложил работы. Это были, в основном, почеркушки — эскизы, нашлёпки, варианты. На картонках, на крафте и ещё пёс знает на чём. Акварелью, гуашью, акрилом.

Срезал с подрамников несколько старых небольших холстов.

— Значит, задача такая. Лелеев, у тебя интеллект среднестатистической внучки дошкольного возраста. Так вот: на обороте этих бумажек надо написать тексты: дорогому дедушке и так далее. Чтобы было понятно — на национальное достояние это фуфло не катит. Вот тебе фломастеры, выбери поярче — и вперёд. Я думаю, Одесса найдёт бабки на паспарту и рамки. А несколько своих, резаных, я захвачу. Это можно.

Вечером пришла Снежана, и Плющ проследил, чтобы старинные его рубашки были выглажены тщательно.

На дно чемодана уложили картонки и холсты, на белые штаны — рулон с внучкиными автографами. Плющ наклонил голову — направо, налево, прищурился:

— Ничего, красиво получилось, — он закрыл чемодан. — Лелеев, дай мобильник, я недорого. Набери этот номер.

— Алло… Я проездом. Приходи завтра ровно в полдень в метро «Китай-город», под башкой. Это Плющик.

Утром на месте грелки оказалась Снежана.

— Костя, уже девятый час. Маронов приедет в девять.

Маронов, президент шахматного клуба, по счастливой случайности собрался этим утром в Москву, по своим делам.

После слякотного Талдома сорок километров по пустой дороге просквозили незаметно через прозрачные леса. Плющ зажмурился и размышлял, стоит ли прибалтывать Карлика приехать вслед за ним, и решил, что не стоит: не собрался, так не собрался.

На Дмитровском мосту движение почти остановилось. «Интересно, настанет когда-нибудь такое время, что я не буду ёрзать хотя бы часа два кряду…» После Икши мрачный Маронов заговорил:

— Константин Дмитриевич, на «Китай-город» к двенадцати никак не успеваем. Дай Бог, к вокзалу в половине третьего. Ещё ж билет надо вызволить.

— Всё правильно. Як бiдному жениться, так i нiч мала.

— Что?

— Это так, по-хохляцки… а сколько сейчас?

— Одиннадцать двадцать. Вот телефон, позвоните своему приятелю.

— Да поздно. Он уже в метро.

Маронов пожал плечами.

Плющу досталась верхняя полка. Нижние места занимали женщина средних лет и молодой гагауз.

— Может, поменяемся? — нерешительно сказала женщина, пока Плющ карабкался наверх.

— Да что вы, всё нормально, — улыбнулся Плющ. — Наверху кашлять удобнее. А что, таможенники сильно шмонают?

Гагауз прислушался. Женщина пожала плечами.

Таможенники не шмонали — посмотрели на беззубого старичка и отвернулись.

2

На одесском вокзале Плюща встретил волоокий Лёня Пац.

— Вы меня помните, Константин Дмитриевич?

— Ну да. Студент. Историк, кажется…

— Нет. Доктор. Диетолог.

— Я и говорю: доктора мастера на всякие истории. Тебя Коренюк прислал?

— В общем, да. Хотя я, как прослышал, сам вызвался… Мой папа вас любил.

— А что с папой? — не сразу встревожился Плющ.

— Ничего, — Лёня пожал плечами. — В Израиле пенсию получает. Тоже занятие для русского режиссёра.

Лёня подхватил сумку, повесил на плечо, потянулся за рамами.

— Нет, это я сам. Мой лёгкий крест. Ехать далеко?

— Да нет, Канатная, угол Успенской. На тачке пять минут.

Плющ закашлялся и закурил.

— А давай пешком пройдёмся. Сколько я здесь не был… Лет пятнадцать?

Он снял куртку, уложил её поверх сумки.

— Тепло, падла. Как в детстве.

— Сегодня обещали девятнадцать. Вода, правда…

— Я, Лёня, никогда не относился к морю потребительски, — высокомерно заявил Плющ и засмеялся.

В историческом центре ничего не изменилось: серые и охристые дома сокрушались и терпели из последних сил, ржавели каштаны. Только акации зеленели сквозь пыль, как ни в чём не бывало, но и с ними что-то произошло — стали, как и положено старикам, меньше ростом.

Ничего приветственного не исходило из окрестного пейзажа. Наоборот — Плющу показалось, что он никогда не уезжал отсюда, а пора, и уже давно, этот город сидит в печёнках, и жизнь где-то далеко впереди, широкая и молодая.

— Красиво, падла, — встряхнулся было Плющ, но призрак коммунального примуса был так непрозрачен, и так внятно доносился сквозь жизнь соседский утренний кашель, что все недавние десятилетия — с моментами славы, толпами иностранных коллекционеров, все радости и замешательства, гордость забвения, томительность нищеты, и бабы, бабы — показались ему сном на солнцепёке — сладостным и мучительным.

В мастерской Коренюка пахло увядшим ультрамарином, по стенам висело несколько ранних холстов хозяина, прочие стояли аккуратным рядком на стеллаже. Чувствовалось, что здесь давно уже ничего не происходит, и накануне была уборка, с антикварных вещей, найденных когда-то на знаменитых одесских помойках, когда новое поколение впервые предпочло «пепси» мещанскому быту, стёрта пыль. Диван, на котором Плющу предстояло ночевать, был аккуратно покрыт клетчатым пледом.

Степан Коренюк с чёрно-белой бородой и в белой рубашке сидел за столом и пил зелёный чай. Он встал навстречу вошедшим, степенно обнял Плюща, три раза коснулся бородой его щеки. Плющ не знал, какого рода отношения ему предстоят, и решил задать тон первым:

— Здорово, Стёпа, а где, падла, фанфары?

Коренюк без улыбки отвечал, что жизнь пошла нелёгкая, радоваться нечему, но для него, для Плющика, как для дорогого гостя, будет сделано всё — и общение, и отдых, и даже возможность поработать, если захочет.

Общение началось уже через несколько минут — пришёл Пасько, снисходительно улыбнулся и сел на диван. Пасько вот уже сорок лет был женат на еврейке, и успел возненавидеть всех людей, оптом и в розницу.

Пришли молодые братья Лялюшкины, сыновья покойного художника. Забежал телеведущий Феликс, толстяк с жадными и опытными глазами.

— Феликс, а где же твоя камера? Ты что, готов упустить шанс?

Феликс засмеялся:

— Нет, Плющик, ты от меня не уйдёшь. Мы запишем интервью в студии. На двадцать пять минут.

— Что ты, Феликс, у меня же столько слов не наберётся…

— Ничего. Я подскажу.

Появилась незнакомая журналистка. «Страшная какая», — удивился Плющ. У неё было зыбкое глицериновое лицо, в котором свободно плавали тёмные глаза.

«Я понял. Вот в таких деталях и кроется дьявол».

— Что-то я, ребята, не догоняю, — прервал холодную паузу Константин Дмитриевич и закашлялся. — Мы будем что-нибудь пить?

— Плющику, Плющику, — вздохнул Коренюк. — Я давно уже не пью. Врачи запрещают.

Он заметил ехидную улыбку Пасько, и продолжил:

— Но ради твоего приезда…

Младший Лялюшкин сорвался с места. Плющ потянулся к карману.

— Денег дать?

Лялюшкин на ходу сделал отстраняющий жест.

— Только не надо ностальгического шмурдила, — крикнул Плющ вдогонку, — водки возьми.