Сын - Паломас Алехандро

— Что случилось?

— Назия пропустила уже четыре дня. И ни одной объяснительной по прогулам нет. — Она наклонилась к экрану, стараясь разобрать текст в графе «Замечания» на оранжевом фоне. — В последний раз была в школе в понедельник. Секретарша звонила родителям — они не брали трубку. И на автоматические извещения по СМС не среагировали.

Меня бросило в жар, я едва не брякнула: «Ничего, может, только совпадение»… Но все малоправдоподобные подробности жизни Назии, о которых мне рассказал Гилье, вдруг сложились в единую картину. Головоломка собрана. «Нет-нет, не может быть!» — воскликнула я про себя, даже зажмурившись на миг.

Когда я снова открыла глаза, Соня уже набирала какой-то телефон из своей записной книжки, нажимая на кнопки авторучкой. Через несколько секунд раздосадованно выдохнула. И стала надиктовывать на голосовую почту:

— Кармен, это Соня. Нам нужно поговорить. Позвони мне, как только получишь это сообщение, хоть в школу, хоть на мобильный. Дело неотложное.

Мне все стало понятно без расспросов. Кармен — соцработник, курирует семьи некоторых наших учеников, держит связь со школой и министерством образования. Свои задачи решает эффективно, характер у нее суровый, разруливать твердой рукой запутанные или даже чрезвычайные ситуации для нее — дело привычное. За весь триместр я видела ее дважды и вот что подметила: улыбается она разве что из вежливости.

Соня положила трубку, глянула на меня:

— Думаю, она сейчас перезвонит, медлить не станет. — Слабо улыбнулась. — А тем временем… Ты ведь о Гилье хотела поговорить?

— Да.

Соня разложила по порядку страницы из моего отчета, убрала в папку, вернула мне.

— Рассказывай.

Я помедлила, покосилась на окно. Небо еще сильнее потемнело, и, если бы мы не включили лампы дневного света, кабинет погрузился бы в сумрак. Вдали вроде бы грянул гром, но Соня, казалось, даже не заметила.

Я села за стол, отодвинула папку.

— Ты была права. Перед нами — верхушка айсберга, скрытого водой. Или, по-моему, Гилье — как рыцарь, охраняющий крепость: там спрятано то, что он должен утаить, но ему хочется поделиться секретом, потому что слишком тяжело нести этот груз одному. Или как будто…

Тут телефон в кабинете зазвонил, Соня мигом подняла трубку, и я умолкла на полуслове.

— Привет, Кармен, — сказала Соня. — …Да. Я насчет Назии, новенькой из четвертого. …Да. — Спустя несколько секунд она сказала. — Нет, ждать никак не могу. — Снова пауза. — Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, мы срочно должны вмешаться. — Пауза. — Да, если можешь, прямо сейчас. Заеду за тобой, по дороге расскажу в чем дело… Конечно. — Еще секунда молчания. — Да, позвоню тебе снизу, не волнуйся. Буду через десять минут.

Соня закончила разговор, вскочила, схватила со стула сумочку.

— Извини, надо бежать, — сказала, перекладывая мобильник в карман пальто.

— Если хочешь, поеду с тобой, расскажу, что всплыло.

Соня — она уже стояла в дверях — нетерпеливо обернулась:

— Если ты не против, лучше бы тебе остаться в школе. Помоги Кларе подготовиться к концерту, будь добра. Она мне вчера сказала, что все в порядке, но я, возможно, не успею вернуться к началу, а Клара вряд ли справится одна.

— Конечно, останусь.

— А насчет Гилье… — сказала она, украдкой покосившись на часы. — Вот вернусь, и все обсудим, хорошо?

Я засомневалась, но Соня слегка склонила голову набок, заулыбалась.

— И вообще, Мария, я доверяю твоим выводам, — донеслось уже из коридора. — Я совершенно уверена, ты не ошибаешься.

Дверь закрылась со щелчком, громко раздавшимся в могильной тишине, которая царила этим утром в школе, за окнами что-то глухо зарокотало — гром все ближе. Я села на место Сони, раскрыла папку. Часы в компьютере показывали десять утра, и я мимолетно подивилась — почему до сих пор никто не пришел? Но тут же вспомнила: сегодня последний день триместра, дети придут в одиннадцать, а в полвторого, когда закончится концерт четвероклассников, школу запрут до конца каникул.

Снизу заработал автомобильный мотор. Скрип тормозов. Машина тронулась. Снова все затихло.

И когда я сидела в Сонином кабинете, пропахшем кофе, нахлынула глубокая печаль: вспомнилось, как Гилье впервые вошел в домик в саду, взгляд рано повзрослевшего ребенка, и эта улыбка — такая чистая, такая искренняя. Я снова увидела его на пороге: он побаивался войти в кабинет, но позволил взять себя за руку. У меня перехватило горло — впервые за много лет возникло ощущение, что я кого-то подвела и уже ничего успею исправить.

Зажмурилась, помассировала виски, снова вызывая в памяти рисунки, фрагменты разговоров, мелкие подробности еженедельных сеансов с Гилье — в последний раз попыталась нащупать ключик, который никак не могу найти, но он обязательно должен быть где-то, затерялся среди воспоминаний.

— Ключ от сундука с сокровищами, — пробурчала я под нос, с закрытыми глазами. И еще несколько минут рылась в памяти, пока оконные стекла не задрожали от глухого хруста. Гром.

Я ошалело обернулась, оглядела серое утреннее небо. Аромат кофе от углового столика усилился, и вдруг я увидела самолет — он скользил в небе под слоем облаков, словно рыба в волнах бурного моря. Совсем рядом с самолетом озарила небо молния, и снова заскрежетал гром, и стекла снова затряслись.

Именно в этот миг, увидев блеск молнии, я почувствовала, как что-то поразило меня в самое сердце — на секунду даже спина заболела и дыхание пресеклось.

— Ну конечно же, — услышала я свой шепот. — Конечно! Отчего я не догадалась раньше?!

С бьющимся сердцем я раскрыла дело Гилье и торопливо пролистала отчеты, наблюдения, заметки и рисунки, добралась до последнего листка.

Взяла дрожащими руками. Прежде чем разгладить лист на столе, глотнула немного кофе, сделала глубокий вдох. А потом, когда в сумрачном небе блеснула еще одна молния, всмотрелась в последний рисунок Гилье.

И мне все открылось.

Гилье

Сегодня я встал попозже, потому что в школу нам к половине двенадцатого, потому что сегодня концерт, вот мне и удалось поспать подольше, и будильник с Мэри Поппинс, он стоит на тумбочке, рядом с маминой фотографией, говорил «тик-так-тик-так», но не звенел. Потом я вынул простыню из стиралки и переложил в сушилку.

Дело в том, что вчера папа опять сидел за компьютером допоздна и даже не лег спать, и я в конце концов не смог терпеть и описался, а теперь, пока простыня сохла, я налил себе «Кола Као» и пожарил тосты с красным джемом с ломтиками, это мамин любимый.

Умылся, почистил зубы, оделся, вынул из сушилки простыню, чтобы сложить и убрать в шкаф, пока папа не заметил, а потом увидел из кухонного окна, что в небе висят здоровенные облака, вроде дождевых, и тогда я надел куртку с капюшоном. И еще взял спортивную сумку, у нас с папой они одинаковые, но в своей я ношу костюм Мэри Поппинс, и вышел из дома почти бесшумно, но все-таки немножко шумно.

Когда мы переехали сюда, я полюбил спускаться по лестнице, потому что она мраморная, как в замках, а еще я когда-нибудь все-таки научусь съезжать по перилам, как Мэри Поппинс, так быстрее, потому что у меня масса дел, и, когда я научусь, я буду спускаться быстрее лифта, а лифт у нас часто ломается, потому что он не волшебный. Но когда я вышел на лестничную площадку, мне повстречалась сеньора Юдмила, она наша соседка и очень-очень необыкновенная, вообще-то я думаю, что она актриса, но она из Румынии, как Дракула, и разговаривает, как шпионы в черно-белом кино, вот так: «Добрроэ утру, драгэ Гыльерррмо, как поживаем? Шпасибу, я хоррошо. Все рррастем? Шкорро будешь большой», и я ее немножко боюсь, потому что волосы у нее золоченые, брови чернее угля, а золотой зуб слегка приплясывает во рту, но это ничего. В общем, сеньора Юдмила подождала меня в лифте с открытой дверью и спросила: «Ты вниз, Гыльерррмо?», и мы вместе доехали до первого этажа, а пока ехали, она красилась перед зеркалом и даже попрыскала на себя духами, а они, наверно, очень дорогие, потому что пахнут, как штука, которую папа включает в кабинете, чтобы никто не заметил, как много сигарет он курит. И это всё.