Складки (сборник) - Кислов Валерий Михайлович

Наверное, не стоит.

Наверное, нет.

Нет.

Обратите внимание на пернатых, прыгающих под софитами, и чешуйчатых, переминающихся на трибунах; там бредут утыканные и проткнутые, тут ползут раскрашенные и татуированные по всему телу, включая детородные органы. Одни в белых одеждах возлежат с пережатыми членами и раздавленными ятрами, другие в черном блестящем кожзаменителе висят прикованные и исхлестанные в кровь, третьи сидят бритые и голые в наушниках с микрофонами перед экранами одного большого компьютера. Вот восхваляющие золотого тельца, а вот уповающие на царство зверя. А эти — вообще опуевшие и охиздиневшие, да, да, именно так, ведь они поклоняются своим и чужим гениталиям как идолам, приносят человеческие и нечеловеческие жертвы, делают ритуальные омовения, замывания, растирания, втирания и проч. А эти… существа… гм… генетически модифицированные: бесполые манекены, безмозглые мутанты, движимые непредсказуемыми сбоями в сцеплении молекул. Вы ведь про клинамен ничего не знаете… Есть многое на свете, посетитель, что вам не снилось никогда…

Да. М-да.

Но иль фо де ту пур фэр ле монд, как — не всегда понимая зачем — говорят французы. Перевести? Ну как хотите. Все упомянутые персонажи относятся ко времени с той или иной степенью слепого благоговения, граничащего с бездумным фанатизмом: время теряет всякий смысл, всякое рациональное обоснование и необходимость критического осмысления. Оно есть индивидуальный архаичный глиняный божок с несоразмерно огромным членом, на который адепты в полнолуние вешают записки с личными, чаще всего мелочными и несуразными, просьбами.

Здесь у нас анфилада героическая; цель всех потуг и поползновений — одна: перескочить, перепрыгнуть через время, так сказать, его перейти, переехать, другими словами, форсировать и закрепиться на плацдарме будущего, дабы обрести там вечный покой и вечную славу. Здесь представлен ныне уже редкий (поскольку требует не просто навыков работы с компьютерными программами, а умения в старом, ремесленническом смысле этого слова) жанр: живопись, большей частью академическая или романтическая, с величественными позами и эпическими жестами; все грандиозное, помпезное и захватывающее дух. Исключительно холст и масло. Триумфальные фрески, батальные панорамы, масштабность и величие. Порыв, рывок и прыжок. Воля, а там и власть с неминуемыми стягами и штандартами, наградами и почестями. Взятие альп, Гималаев, кавказов, кордильеров, освоение африк, америк и евразий, глобальные проекты, великие стройки и глубинные переустройства вместе с сопутствующими массовыми человеческими и нечеловеческими жертвоприношениями. Пусть не все…

Кто у нас здесь рыгает? Некрасиво. Как это «не рыгал»? Я же слышал! Во-первых, не «блевать тянет», а «тошнит»; а во-вторых, для этого есть специальное место. Я вам покажу. А пока держитесь! Дышите глубже! Глубже!

Итак, не все изображенные здесь наполеоны пребывают в активизированном состоянии, зато каждый хоть раз да ощущал себя наполеоном гипотетическим, находил в себе наполеона виртуального, так сказать, наполеонисто примерялся и прикидывался, как мы говорим, «давал бонапарта». А значит, лелеял мечту, представлял себя победителем и покорителем, первопроходцем и основателем, то есть был латентным героем своего времени (понятно, что об острове позора никто не думал). Вот этот, перепачканный сажей, но с незапятнанным боевым духом, сидит на башне танка и как будто думает, я не тварь дрожащая и не петух ощипанный, а герой и посему право имею, а вдали снежные вершины в синеве воздушной, так сказать, купаются. Другой моет своей доблестной зубной щеткой кирзовые сапоги старшего боевого товарища в чужом теплом океане, дрожит, пришлепывает разбитыми в кровь губами и с тоской вспоминает о далекой подруге на далекой северной родине. Третьего, неподвижного и забинтованного, но с медалькой, торжественно выносят на носилках из вертолета; он уже ни о чем не думает и ни о чем не вспоминает, а на заднем фоне зеленая лужайка и белый дом с балконом. Четвертый, высунув язык, старательно обводит красным карандашиком населенные пункты на карте, втыкает в них разноцветные флажки, вычерчивает графики и вычеркивает написанные непонятными иероглифами фамилии в списках. А эти, связывая абсолютный идеализм с крайним прагматизмом, простукивают граждан ледяными молотками. Кузнецы будущего. Да мало ли великих кормчих, мало ли предводителей, покорителей, победителей?

Все при параде проплывают в лучах трибун, вдоль акваторий, и благодарные народы им внимают под звуки маршей, гимнов, ораторий. А рамы золотом сияют. И никаких тебе апорий. Никаких. Вы понимаете? Никаких! Ни-ка-ких!

Пусть все эти овеянные славой в сияющих рамах никогда не читали о теории относительности, но зато они удивительным образом ею прониклись и применяют ее в практической жизни, разумеется, по-своему: стремятся распоряжаться временем, как будто они имеют на это право и действительно способны им распорядиться. Они относятся ко времени как к подневольному дневальному и ревниво воспринимают любые посягательства на свое право им помыкать. Отсюда — поиски врагов и выискивание происков. Отсюда — мания защищаться, навязчивая идея обезвредить, стремление держать все под контролем и лично командовать умерщвлением на суше, на море и в воздухе. Тра-та-та! Тра-та-та! Вы уж не обессудьте; всякий раз, когда веет имперской кирзой и великодержавным порохом, я всегда расхожусь не на шутку… Пусть цель умерщвления — уничтожение не самих людей, а экстракция и утилизация заключенного в них времени, но самих людей все равно жалко. Разве нет?

Сладострастная анфилада. Тут со временем играют, заигрывают. Флиртуют, соблазняют и обольщают, пристают и домогаются, желая — как если бы это было возможно — им овладеть половым, так сказать, путем. Здесь всегда царит полумрак. Это театрализованное действо, довольно популярный в свое время хэппенинг во всех его импровизационных состояниях: и звук и запах, а уж про виды я не говорю. Говорить тут нечего. Сами видите, манекены все как живые: похотливые и блудливые. Все влажные и дикие. И разнополые, и однополые, так сказать, с физиологически адекватной и неадекватной сексуальной ориентацией, и смешанные в разных пропорциях. Глаза горят, кожа блестит, экспрессия брызжет. Еще как брызжет. Короче, разврат и тлен. Посмотрите на ликование изливающих в овощи и фрукты! Какая страстность! А скотоложничающие! А тут вообще… М-да… Но они все равно одиноки: поодиночке, вдвоем, втроем, попарно и коллективно.

Вы тут не особо того… услаждайтесь…

Ну, я вас долго ждать буду? Пройдите сюда, вам говорят.

Внимание! Мы находимся в анфиладе чревоугодия. Это для хронофагов, то есть для тех, кто стремится пропустить время через пищевод: проглотить, кое-как переварить и как можно быстрее избавиться. Последствия подобной практики довольно хорошо изучены, а посему легко предсказуемы: несварение желудка, выворот кишок, метеоризм и проч. О психоаналитической интерпретации пожирания времени я даже не заикаюсь. Начиная с венского лекаря множатся психоаналитические интерпретации; им, интерпретаторам, неймется, везде у них торчит эго, везде у них зарыт комплекс: хрустнешь яблоком — мама, сунешь банан в рот — папа… Па-па.

А если сунуть банан не в рот, а в ухо? Все равно папа? Но, должно быть, уже какой-то другой? Может, отчим? А если засунуть в каждую ноздрю по клубнике и захрустеть огурцом? Ну да ладно, оставим этот массмедийный юморок, или, как молодежь выражается, «приколы», тем, кому не зазорно к ним «прикалываться».

В экспозиции представлены все отделы — бакалейные, молочные, мясные, рыбные, овощные, фруктовые, винные и ликеро-водочные, кондитерские. Восковые муляжи продуктов искусно подсвечены. Вот меню императорских фамилий, президентских советов, директорских встреч; это паек для спецраспределителей, а это пайка для мест заключения строгого режима. Имеются весы. Можете взвеситься. И сантиметр, талию измерить. Обратите внимание на три диорамы: бизнес-ланч чиновников в ресторане, купеческое чаепитие в трактире, крупный писатель в гостях у художников. Вот чертеж заворота кишок одного муниципального эдила, некогда сановника службы имперской безопасности, который курировал деятелей искусств: масштаб десять к одному. Вот набросок, изображающий истощенного заключенного по фамилии Гардель за день до того, как он покончил жизнь самоубийством через сожжение в одиночной камере № 234. Вот аптечка с медицинскими препаратами: пирамидон, активированный уголь, обезболивающее желе и т. д. Нет, нет. Эти, как вы изволили выразиться, пищеварительные звуки всего лишь сопровождение выставки, воссоздание атмосферы, что ли. Эдакая внутриутробная музыкальная композиция с физиологическими аллюзиями. Типа булеза-вареза…