Не гламур. Страсти по Маргарите - Константинов Андрей Дмитриевич

– Ну, зачем сразу клофелин, шантаж, – робко возразила Оленька. – А нельзя по-хорошему попросить?

– Нет, – тут же выказала свой воинственный нрав Ника, – его нужно убить и забрать себе его деньги.

– У трупа? – наивно уточнила Катя. – У трупа будет трудно забрать.

– Надо пытать, – продолжала кровожадная Ника.

– Стоп, хватит нести бред. – Ритка аж позеленела от злости. – Прежде чем убивать, пытать, травить, надо знать кого, когда и где. Желательно, кстати, чтобы клиент был не в ладах с законом, для нашей же безопасности. Есть какие-нибудь реальные кандидатуры? – Рита опять пристально посмотрела на меня и тут же отвела взгляд.

– Ритуля, тебя к телефону, – раздался голос Милы Пчелкиной.

Ритка взяла трубку, и по ее голосу все сразу поняли, что звонит ее мямля из УГРО, а значит, разговор будет долгим и после него у Марго непременно испортится настроение и разыграется мигрень.

Мне стало не по себе. Судя по выразительным Риткиным взглядам, она знает про Марата. Откуда? Неужели в родной ментовке нашептали? Нет, не может этого быть. Не такой Ритка человек, чтобы вынюхивать что-то за спиной своих подруг. Тогда кто? Катюша? Да она сама толком ничего не знала. «Догадайся с трех раз», – вспомнила я ее слова. Господи, как же до меня сразу не дошло? Это же вездесущая Стрельцова! Это она меня запеленговала, когда мы с Маратом месяц назад зашли в «Подворье» поужинать. Ника гордо продефилировала мимо нашего столика с каким-то хромоногим субъектом с отвратительно-глумливым выражением лица. Я была в полной уверенности, что Стрельцова нас не заметила, да видно, ошиблась. Вычислить Марата ей не составило большого труда: он частенько наведывался в клуб, где раньше танцевала Ника. А обслуга, как известно, знает все обо всем и даже немножко больше. Только вот я ничего уже не хотела знать о Марате, который появился в моей жизни только потому, что в какой-то момент мне показалось, что он может заменить собой Инвира. Любовь тогда перестала быть для меня подарком, и Марат стал просто дешевым сувениром, как необязательный слоник или козлик на туалетном столике.

– Уважаемые дамы и господа! Командир корабля и экипаж приветствуют вас на борту лайнера ТУ-154, совершающего рейс по маршруту Санкт-Петербург – Париж. Наш полет проходит на высоте десять тысяч метров. Расчетное время в пути три часа тридцать пять минут. Попрошу всех пристегнуть привязные ремни и привести спинки кресел в вертикальное положение.

Летевший этим рейсом Инвир попросил меня помочь ему справиться с ремнем безопасности, но сидящий рядом с ним пассажир услужливо и ловко успел помочь ему. Если бы вы видели, как убийственно посмотрел на него Инвир!

Все три часа меня раздевали, пожирали и делали еще кучу откровенно бесстыжих вещей его глаза. А руки то и дело касались моих рук, подающих ему бесконечную воду.

Во время посадки я вновь попросила пассажиров пристегнуть ремни. На этот раз сосед Инвира уснул, и мне пришлось самой помогать капризному пассажиру. Я наклонилась над ним и вдруг почувствовала, что Инвир крепко схватил меня за руку и прижал к себе. Близость его тугой, пульсирующей плоти заставила меня резко отдернуть руку. За какие-то доли секунды я успела и испугаться, и покраснеть от неловкости перед другими пассажирами, а Инвир между тем, как ни в чем не бывало, почти напевал:

– Все цветы мне надоели, кроме розы, – горячий шепот обжег мое ухо, и ремень, наконец-то, застегнулся!

Я не могу сказать, что чувствовала в эти минуты только отвращение. Что-то такое было в глазах этого незнакомого мужчины, что заставило внимательно всмотреться в них. Наверное, я умудрилась рассмотреть в них обещание… О, эти воздушные замки, сотканные на ткацком станке женской логики. Как они быстро ткут то, чего и в мыслях у наших мужчин не бывает. И все-таки я не сдержалась и шепнула:

– Послушай, садовник, отправляйся-ка ты к своей репке, – я бросила многозначительный взгляд на его правую руку с обручальным кольцом на безымянном пальце, – боюсь, мои колючки сделают тебе больно.

До знакомства с Инвиром я не знала, что мои земляки бывают такими красивыми. Инвир был зеленоглазым брюнетом с великолепной фигурой. И только его длинные ноги были слегка кривоваты, как будто не давая забыть давнюю кочевую жизнь наших предков.

А ведь он понравился мне с самого начала! Я отвечала ему несколько резко, признаюсь, но я в то время все еще ненавидела весь мужской род, так зависящий от своих мамок.

Парижское мокрое небо напрочь смыло своим дождем воспоминание и об Инвире, и о его заигрываниях. Ураган с бесконечным ливнем и ветром обрушился на Париж нежданно-негаданно. И подарил мне целых семь дней нелетной погоды. В первый же вечер я попыталась выйти из гостиницы, но порывы ветра не позволили мне даже открыть дверь.

Швейцар, как истый француз, в первую очередь, и как хороший швейцар, во вторую, помог приоткрыть мне дверь и даже сунул в руки огромный зонт. Я нерешительно постояла на невысоком крыльце и все-таки решила пройтись. Я еще не знала, что задержусь здесь на целую неделю, поэтому не хотела терять ни минуты. Раскрытый зонт вывернулся под порывом ветра и понес меня вдоль тротуара, как пушинку. Я и рада была бы вернуться, но зонт хотел полетать и даже пытался вырваться из моих рук. Внезапно чьи-то руки обняли меня, я оглянулась и увидела Инвира. Он стоял посреди тротуара и пытался удержать себя, меня и мой зонт. Так и стояли мы, обнявшись, в самом центре прекрасного и невидимого в сумерках города. Его огни, размазанные ливнем, освещали только небольшую его часть. Сердце Инвира стучало так громко, что я чувствовала его толчки всем своим телом. А может, это мое сердце так стучало?

Внезапно за спиной Инвира раздалось тихое покашливание. Это его давешний спутник, оказавшийся его телохранителем, подавал сигналы бедствия. Он стоял одинокий, мокрый и замерзший. И ему не понять было нашего романтического парижского настроения.

Номер Инвира, конечно, отличался от моей скромной служебной комнатки, которую я к тому же делила с двумя коллегами. Роскошный ужин, неизвестно кем и когда заказанный в его номер, оказался приятной неожиданностью. Мы недолго согревались вином и лакомились иноземными вкусностями.

Инвир был хитер и умен. А эти два качества в мужчине весьма опасны для нас, обладательниц единственного, с их точки зрения, разума – пресловутой женской логики с ее воздушными замками и несбыточными надеждами.

Он не набросился на меня, стараясь сразить восточным темпераментом. Нет, Инвир растягивал удовольствие, запивая каждый поцелуй своим любимым абсентом. Я чувствовала, что пьяна от нежности, от незнакомого раньше напитка и от желания и предчувствия чего-то необычного.

Инвир как будто угадал мои мысли и рассмеялся, он легко и нежно стал гладить мой затылок, потом пальцы его соскользнули вниз, к шее. Его губы тоже скользили где-то за моим ухом, которое уловило на удивление необидно прозвучавшее:

– Татарочка моя сладкая. Нежный мой цветок…

А мне так хотелось наконец-то стать по-настоящему чьей-то. Мне так явственно показалось, что закончилась моя суматошная жизнь, мои постоянные заботы о хлебе насущном, мое одиночество. Я вдруг выключила в своей голове и своем сердце все предохранители и все тревожные кнопки… Будь что будет!

Постепенно наши осторожные поцелуи превратились в жаркие и почти грубые. Инвир стал срывать с меня одежду, не обращая внимания на треск разрываемой ткани, а я радостно мстила ему тем же, сорвав, не расстегивая, рубашку, потом грубыми движениями расстегнула ремень и молнию на брюках. Мне тоже хотелось сказать ему слово «мой», но я знала, чувствовала, что еще рано, что это слово должно со временем стать ему наградой, которую он вновь и вновь захочет завоевывать. Через несколько минут мы уже лежали в просторной, как плацдарм для битвы, кровати.

От стремительного движения и от выпитого абсента у меня закружилась голова.

– Ты такая горячая и такая, такая… – больше он ничего не говорил, даря наслаждение мне и себе так щедро, как никто и никогда не дарил. «Никто», кто эти воображаемые никто? Андрей? Да, и больше – действительно никто.