Рассел Хобан - Амариллис день и ночь

– Амариллис! – воскликнул я. – Что с тобой?

Она бросилась из студии – в ванную; я примчался следом и придерживал ей волосы, пока ее рвало над унитазом. Потом она подошла к раковине, прополоскала рот, умылась.

– Ну как ты? – спросил я.

– Нормально. Перехватила с ершами, надо на воздух.

– Дождь еще идет.

– И хорошо. Дождь – это славно. Освежает. – Она спустилась по лестнице, быстро, хоть и нетвердой походкой; обулась, надела плащ и шляпу, перебросила сумку через плечо, а заметив, что я тоже взялся за плащ, торопливо проговорила: – Не надо такси, надо пройтись. Я сама. Не ходи за мной. – И побрела, пошатываясь, в дождь.

Я вернулся в студию, обошел подрамник и встал перед картиной. Ни туманов, ни лунного света. Ни Карпат, ни ущелья Борго, ни замка в развалинах. Ни Амариллис. На картине было светло как днем, и в свете дня – Ленор, вся в черном, бледная, с длинными черными волосами, разметавшимися на ветру. Она стояла на краю обрыва, позади расстилалось море. Вскинув правую руку, она манила меня за собой. Сложились ли ее губы в беззвучное «Есть!»? Тут мой слух учудил такое, чего еще не случалось, – он точно замкнулся, унося на мгновение и музыку, и шум дождя. Потом они вернулись, а с ними и тишина, что оставила за собой Амариллис.

28. И что теперь?

Что я – бодрствовал или блуждал в зазоре? Правой рукой я ущипнул себя за левую, та казалась плотной и реальной на ощупь, но что с того? У меня и в зазорах все части тела на ощупь реальные. Я потянулся к телефону и набрал 1-2-3. «Начало третьего сигнала соответствует шести часам тринадцати минутам тридцати секундам», – раздался из трубки благовоспитанный женский голос. Бип, бип, бип. Я повесил трубку. Голос звучал натянуто и утомленно, словно у той женщины не было на меня ни секунды времени. Куда пропал мужчина из фирмы «Аккурист», всегда сообщавший время по «Аккуристу» таким уверенным, мужественным тоном? С ним-то сразу становилось ясно, где ты находишься; его голос был точно высокий дом, светящий несметными окнами. «Доверься мне, – говорил он и ночью, и днем, во всякий час, тесный и одинокий, – мир никуда не делся». Но это была просто запись, и даже если бы мир на самом деле провалился в тартарары, голос по 1-2-3, вероятно, продолжал бы звучать точно так же.

Я спустился вниз. Лужи, оставшиеся от Амариллис, никуда не делись. Я открыл дверь, вышел под дождь, промок. Это ничего не доказывало. Может, я проходил сквозь самого себя? Или уже прошел и вынырнул по ту сторону? Я вернулся в студию. Ленор была там: все так же стояла на краю обрыва, и море все так же расстилалось у нее за спиной. Я потрогал картину – на пальце осталась краска.

– Не зазор, – заключил я. Затем хлопнул в ладоши, ощутил, как они соприкоснулись, прислушался к звуку. Что я, рисовал во сне, что ли, как лунатик? Да-а, это что-то новенькое. Я отвернулся от картины, потом снова взглянул. Ленор никуда не делась.

Почему Амариллис убежала так неожиданно? Наверняка она знала Ленор. А вот знала ли о нас с Ленор – это вопрос. Она ушла из колледжа искусств за год до того, как пришел я, – это значит, в девяносто втором, – но связей со знакомыми по колледжу, видимо, не порвала. Да, жизнь все явственней напоминала бутылку Клейна.

Я снова снял трубку и набрал номер железнодорожной справочной.

29. Формы

Смирившись до поры со всем, какой бы реальности оно ни принадлежало, и принимая все за чистую монету – а что еще оставалось? – в 13:01 следующего дня я сел в поезд до Флитвика. Я ехал повидаться с Аланом Беннетом, изготовителем бутылок Клейна.

Поезда линии «Темзлинк» отбывают не от обычных платформ вокзала Кингс-Кросс, а из параллельного мира, куда можно попасть только со станции метро «Кингс-Кросс» по бесконечному коридору и эскалатору сомнительной подлинности. Но я все-таки отважился на эту экспедицию и преуспел; купил билет и получил указание пройти на платформу Б. Трудно было поверить, что передо мной настоящая станция железной дороги: казалось, какой-то владелец двух-трех поездов попросту захватил этот участок, а расписание утрамбовал так, чтобы время прибытия и отбытия совпадало с цифрами на официальных табло.

Точно по расписанию прибыл и мой поезд, набитый скорее пустотами, чем пассажирами. Впустил меня и понес из Лондона прочь так поспешно, будто даже не разбирал дороги, и я даже испугался, что он и мимо Флитвика проскочит как ошпаренный. Но вот одна за другой потянулись промежуточные станции, словно подозреваемые, выстроившиеся в очередь на опознание, – Сент-Олбанс, Харпенден, Льютон, Лигрейв, Харлингтон, – и у каждой поезд сбавлял ход и немного медлил, прежде чем ринуться дальше. Когда показалась вывеска «ФЛИТВИК», я сошел, поднялся по ступеням, пересек мостик, спустился по ступеням и, миновав макет вокзала в натуральную величину, добрался до условленного места, где Алан Беннет уже дожидался меня в красном автомобильчике.

Вспоминая упаднические выверты всей этой Клейновой стеклотары, я ожидал встречи с кем-то вроде Бэзила Рэтбоуна или Питера Кушинга.[86] Тут я не промахнулся: Беннет сошел бы если не за Кушинга, то уж точно за его младшего братца, способного управиться не только с любым вампиром, но и с самой фантастической поверхностью. Был он среднего роста, худощавый седеющий блондин в очках. Под высоким куполом лба как будто тихо роились всевозможные вариации на тему пресловутой бутылки и прочие чудеса топологии. Видимо, это поддерживало в нем бодрость духа и придавало такую живость и легкость, что я наконец осознал, до чего же темно и тяжко на душе у меня самого.

Мы ехали через Флитвик, обмениваясь обычными между хозяином и новоприбывшим гостем репликами; Беннет показывал пивные и прочие достопримечательности, поясняя, когда и как здесь появилось то да се, но я его почти не слушал, а все размышлял: неужто жизнь и вправду как бутылка Клейна? Встретимся ли мы с Амариллис еще хоть раз, чтобы вместе пройти сквозь себя самих в этой точке встречи? А что если бутылка разобьется – можно ли будет и без нее проходить сквозь себя по-прежнему?

Жил Беннет на современной улице, застроенной одинаковыми домиками из желтого кирпича. Его жена, Вирджиния, оказалась неунывающей хохотушкой из тех, что запросто имеют дело с бутылками Клейна и лентами Мебиуса, не запутываясь в петле. Она угостила меня чашечкой чаю, а тем временем приветственно застучала хвостом и подошла познакомиться собака – кинг-чарлз-спаниель по кличке Эмбер.

– Спасибо, – поблагодарил Алан, когда я вручил ему бутылку гленфиддиха. – К виски я и вправду неравнодушен.

– Это хорошо, – сказал я, – потому что я и вправду хочу воззвать к лучшей стороне вашей души. Я надеюсь, что вы поможете мне разобраться с моей клейнобутылочной проблемой.

– Что за проблема?

– Эти бутылки меня беспокоят.

– Каким образом?

– Мне кажется, что я в одной сижу, если можно так выразиться.

– Хотите найти выход?

– Не знаю; я запутался. Вам никогда не приходило в голову, что жизнь похожа на бутылку Клейна?

– Нет, не припомню такого. Феликс Клейн описывал свою бутылку как «замкнутую одностороннюю поверхность, не имеющую границ». Если посадить на такую поверхность муравья, он никогда не упадет за край, в каком бы направлении ни пополз: краев попросту нет. Разве, по-вашему, это похоже на жизнь?

Я задумался о границах и краях в своей жизни; пожалуй, их только становится все больше и больше. Я поморщился, почесал в затылке и признал:

– Не особенно.

Алан явно озадачился.

– Не думаю, что смогу чем-то помочь, – сказал он, потирая лоб, – но давайте хотя бы покажу вам свою мастерскую. Посмотрите, чем я занимаюсь, а там, глядишь, вас и осенит.

Я допил чай, и мы поднялись из-за стола. Вирджиния кивнула с одобрением:

– Алану идеи приходят в любое время дня и ночи, – подтвердила она. – Так что как знать?…

Эмбер ободряюще улыбнулся и показал хвостом, что все будет в полном порядке, если и не прямо сейчас, то уж в свое время – всенепременно. Жилось ему не в пример лучше, чем Квини, так что он был оптимист.

Я двинулся вслед за Аланом в мастерскую: та оказалась прямо рядом с домом и в прошлом служила гаражом. Бывало, вот так же поднимались гости и в мою студию, ожидая чего-то из ряда вон выходящего, надеясь, быть может, увидеть моими глазами то, чего не смогли уловить своими.

Переступив порог этой мастерской, я с первого же взгляда распознал одну из тех волшебных пещер, что встречаются повсюду, где только сыщется какой-нибудь энтузиаст, посвятивший себя алхимии или вечному двигателю, эзотерике часовых механизмов, эффектам анаморфизма или строительству кораблей в бутылках… короче говоря, любому виду деятельности из тех, что не упоминаются в телефонных справочниках.

Я увидел большой токарный станок и еще один, поменьше; огоньки трех газовых горелок, терпеливо трепыхались, дожидаясь своего часа. На полках и скамьях громоздились жестянки, бутылки, коробки и всевозможные атрибуты стеклодувного ремесла. Кое-где красовались и готовые изделия – не клейнообразные. Бросилось в глаза слово «ХАОС», составленное из стеклянных трубок, в которых беспорядочно всплывали и кружили какие-то синие пузырьки. Рядом стоял стеклянный фонтанчик по образцу того, что изобрел в древности Герон Александрийский.[87]