Луи де Берньер - Сеньор Виво и наркобарон

С такого скромного происшествия началось вознесение Летиции к славе человека, способного отыскать любую пропажу. Девочка стала приносить в семью денег больше отца, служившего управляющим не такого уж маленького поместья. Она отыскала наградной револьвер Игнасио, потерянный в Парагвае при побеге от полицейского, пропавшую кошку Марии, золотую медаль старика Альфонсо, полученную за службу наемником на Чакской войне,[25] и ключ от церкви, оброненный доном Хесуино, когда тот кувыркался за церковной оградой с весьма смазливой мулаточкой.

Не удивительно, что при такой славе, богатстве и неземной красоте в Летицию влюблялись многие. Когда девочке было четырнадцать, в доме по ночам никто не спал из-за какофонии серенад, распеваемых соперниками под ее окном, а когда исполнилось пятнадцать, забор пришлось обнести колючей проволокой – многие, раздвинув пальмовые листья, надеялись увидеть Летицию в комнате обнаженной.

Если правда, что сеньора Арагон была очарована дочерью, то еще вернее, что сеньор Арагон терял от нее голову. Он был образцовым отцом: маленькой качал Летицию на коленях и рассказывал сказки, играл в жмурки и прятки, переодевал, когда вымажется, купал на кухне в корыте и состязался с женой в приготовлении лакомств для дочурки.

Но Летиция взрослела, расцветая невероятной красотой и ранней женственностью, и отеческая любовь сеньора Арагона незаметно переросла в нечто большее и преступное. Он смотрел на изгибы ее наливающегося соком тела и старался думать о другом; она разговаривала, а он следил за ее губами и думал, каково, интересно, разок их поцеловать. Его взгляд скользил по стройным бедрам и останавливался там, куда устремлялись грезы многих, и на ускользающий миг появлялась мысль: какое несравненное наслаждение – рукой коснуться этих райских кущей. Даже в объятьях верной жены или в умелых руках девушек из борделя несчастный сеньор Арагон не мог изгнать из головы Летицию, и жизнь его превратилась в пытку.

27. Лечение

Вечером Аника промыла и перевязала рану, но взяла с Дионисио слово, что утром он сходит в больницу и сделает укол против воспаления. Она знала, он не доверяет врачам до такой степени, что полагает их главной и единственной причиной всех болезней и смертей на свете, а потому обещала утром зайти и проводить его в клинику. Аника просила его поклясться отныне быть в городе осторожнее и изумилась, когда Дионисио сказал, что, по его мнению, убийца покушался на Рамона. Девушка сочувственно покачала головой и погладила его по щеке – мол, лишь такой безоговорочно оторванный от реальности человек поверит в подобную глупость, но Дионисио утверждал, что за Рамоном давно охотятся, что убийца дал ему упасть и только потом выстрелил, и ведь пуля не зря впилась в косяк двери, за которой укрылся Рамон. Аника сама уцепилась за эту соломинку, почти обманулась и поверила, но все равно решила: пусть судачат соседи, пускай отец изойдет криком, но она увезет отсюда Дионисио, как только начнутся каникулы. Она нежно отдалась ему, стараясь не потревожить рану, а придя домой, нашла записку от Рамона, где он просил ее именно о том, что она уже решила сделать.

Дионисио согласился сходить в больницу лишь потому, что теперь, с Аникой, больше полюбил жизнь; у него даже возникла мысль, что следует заботиться о здоровье. Сейчас все, что бы он ни делал, совершалось отчасти ради любимой, даже если не имело к ней никакого отношения.

В больнице ему пришлось ждать около часа, и он позвонил в колледж сказать, что задержится, потому что его подстрелили. Директор вздохнул: «Ладно, все-таки разнообразие от покойников и отрезанных рук в саду», – и Дионисио, вернувшись в больницу, прочитал все плакаты о ядовитых растениях и эффективности презервативов в профилактике венерических заболеваний. Потом сел рядом с Аникой, и она, чувствуя, как он нервничает, взяла его за руку. Наконец сестра вызвала его, и пришлось в трех экземплярах заполнить формуляр, а затем подписать бумагу, где говорилось, что в случае смерти или увечий в результате лечения он не станет предъявлять к больнице претензий, и еще одну о том, что если у него пропадут вещи, это его проблема, а не клиники.

Дионисио прошел в процедурную, где мрачная сестра с волосатыми родинками разбинтовала и осмотрела рану. Хрюкнув, она присыпала ее антибиотиком и снова забинтовала. Потом сообщила:

– Сделаю два укола: антибиотик и противостолбнячный. Один в ляжку, другой в задницу. Сымайте штаны и трусы.

Дионисио возразил, что в противостолбнячном уколе нет необходимости – микробу столбняка не пережить турне по пистолетному стволу, но сестра вперилась в него столь враждебно, что он решил сменить подход:

– А можно сделать укол в руку?

– Нет. По опыту знаю – будете брыкаться, а потом грохнетесь в обморок.

– Не грохнусь. Мне хочется посмотреть, как входит игла.

– Спускайте штаны! – рявкнули волосатые родинки, и Дионисио, совершенно перепуганный и сломленный, сделал, как было велено. Он со стыдом вспомнил, что на нем старые синие трусы, все в дырках, и совершенно отчетливо почувствовал, что сестра наслаждается его унижением.

Первый укол в бедро оказался почти безболезненным, и Дионисио несколько преждевременно пересматривал невысокое мнение о медицинской науке, но тут раздраженная сестра воткнула ему в ягодицу такую длинную и толстую иглу, что удивился бы и зебу. Игла продралась сквозь мышцу, ногу прострелило болью, причем так быстро, что боль, казалось, заполнила тело, еще не успев возникнуть. Дионисио дернулся и вскрикнул, а сестра, втыкая иглу еще глубже, сквозь зубы процедила:

– Не напрягайтесь. Себе только хуже делаете.

Но от боли со столь непомерной манией величия напрягся бы даже бесчувственный к ней факир, и Дионисио напрягся тоже. Когда в него закачали содержимое ветеринарного шприца, в душе пожаром разлилась скорбь; поднявшись, Дионисио ощутил, как его заглатывает гигантская волна дурноты, и плашмя рухнул на койку.

– Вот так вот! – торжествующе объявила сестра, сочась удовлетворением и бездушием. – Лежите уж, пока не получшает, а я скажу вашей жене, что вы сейчас выйдете.

Дионисио несколько раз попытался встать, но безуспешно: нога одеревенела и не слушалась. Наконец, устыдившись собственной слабости, он, хватаясь за стулья и за все, до чего мог дотянуться, по стенке вытащил себя в коридор к Анике.

Та схватила его под руку и почти на себе поволокла вверх по улице домой. Когда они добрались, пот с Дионисио лил в три ручья, он был совершенно разбит, и Аника, уложив его в постель, позвонила в колледж и сказала, что преподаватель сильно припозднится, он после визита к врачу захворал. Она долго сидела подле Дионисио, потом спросила:

– Как твоя попа?

– Лучше бы меня ранили в задницу, а кололи в руку, – ответил он.

Дионисио не знал: с тех пор, как проведенные в 1966 году исследования с абсолютной достоверностью установили, что девять тысяч семьсот три зарегистрированные проститутки пятнадцать тысяч семьсот сорок шесть раз переболели венерическими заболеваниями, правительство постановило – всем, кому только можно, в слоновьих дозах делать инъекции сыворотки, что взяла штурмом обмен веществ Дионисио и выкинула свой веселенький, многоцветный флаг победы – зелено-желто-красно-лиловый синяк, который растекся по всей ягодице, сходил две недели и сделал болезненным и затруднительным отправление некоторых естественных функций организма. Аника заставила Дионисио позировать и написала впечатляющий портрет его зада в ярких тонах.

Все эти две недели Аника обдумывала разные планы, как увезти Дионисио из Ипасуэно.

Она предлагала вместе отправиться в Мадрид, где у нее друзья, а потом, может, во Францию, где друзей еще больше. У Дионисио падало сердце: он еще был по самую маковку в долгах с последней поездки в Испанию, хотя ночевал там исключительно на стройплощадках. Аника, осчастливленная богатым и снисходительным отцом, давно привыкла, что отсутствие денег – вовсе не препятствие, и не могла вообразить отчаянного положения человека, пытающегося на преподавательское жалованье вести цивилизованную жизнь.

– Ой, нет, милая, – отвечал Дионисио, – в это время года в Мадриде такая жара, даже местные не выносят. У них каждый день сплошная сиеста. Мне казалось, ты хотела поехать в Гайану?

– Нет, – говорила Аника, – я подумывала съездить, но не в сезон дождей.

– А почему бы тебе не съездить в Мадрид? – предлагал Дионисио. – В самом деле, я-то не могу себе этого позволить, но не собираюсь портить жизнь тебе. Когда вернешься, мы могли бы съездить к моим сестрам или, может, погостим у родителей в Вальедупаре. Я бы там подработал, потом слетаем на Карибы. Можно в Новую Севилью. Там такая старина, так красиво, и полно укромных уголков, есть где влюбленным порезвиться.

– Ты только об этом и думаешь! – смеялась Аника, а про себя размышляла, что Вальедупар и Новая Севилья все-таки достаточно далеко от Ипасуэно. А пока выдумывала поводы, чтобы не пускать Дионисио туда, где он обычно появляется.