Всё и сразу - Миссироли Марко

Его смех тонет в кашле.

– В Римини, Нандо, – говорю я. – Мы с тобой отдыхаем в Римини. Где полным-полно немок и курортных танцулек.

– Полным-полно танцулек…

Первую пропажу они обнаружили в 2007-м: в сейфе не хватало двухсот евро. Обсудили это за ужином, в моем присутствии. Слушай, Катерина, похоже, промашку мы где-то дали. Да, Нандо, видать, дураки мы с тобой старые, совсем считать разучились. В общем, деньги я решил не возвращать.

А через пару недель позаимствовал три сотни, которые вернул наутро, проведя ночь за столом. Еще через два месяца – восемьсот, наутро вернул. Через неделю – триста, наутро вернул. Еще двести, и сотню, и шесть. Все возвращал наутро или чуть позже, максимум дней за шесть. Потом, сев за стол в Пезаро, продул четыре тысячи, из которых девять сотен – их. Такую сумму мне было не вернуть.

Я ждал разговора, но так и не дождался. Зарплата моя в то время составляла тысячу четыреста евро, и, затянув пояс, мне удалось за два месяца скопить тысячу. Играя за столом со средними ставками, я дотянул до пяти тысяч двухсот. Девять проигранных в Пезаро сотен возвращать было уже поздно. Но я их вернул.

Тем же вечером они стояли на пороге моей комнаты:

– Сандро…

Он опускает окно и вытягивает руку, словно приветствуя возвращающийся в порт тримаран. Сжимает и разжимает кулак, ловя легкий бриз.

– Ты так простынешь.

– Попрощайся за меня с Монтескудо. – Не до конца расслышав, что он сказал, я не отвечаю, и он, обернувшись, повторяет: – Попрощайся за меня.

– Да съездим еще…

– Тот камень, что мы у церкви подобрали. Не забудь, он возле сарая с инструментами, прикрыт тачкой и плющом. Черепаха.

– Больно длинный для черепахи.

Он что-то бормочет, но я не слышу ни слова. Дожидается, пока я нагнусь, и повторяет:

– Возле сарая, понял?

Я киваю.

– Для тебя выбирал, – он откидывается на сиденье и машет рукой, мол, домой пора. Я жму на газ, чувствуя, что эта ночь станет последней.

Отношу его в кровать, переодеваю, застегиваю пуговицы на пижаме, накрываю до пояса одеялом. Потом беру за ногу, медленно тяну на себя, свешиваю с края. И долго еще стою на коленях.

По-крупному я блефовал всего раз: на виа Марончелли, на третьем этаже дома с ангелочками-путти у ворот. Январский Милан то прятался за яркой подарочной упаковкой, то исчезал в густом тумане.

Нас за столом пятеро, оплата наличными или под гарантию до двух дней: четыре тысячи за вход. Помимо меня, еще один по приглашению, плюс нерегулярный игрок с рекомендациями от надежных людей, цыпленок на ощип и хамелеон, для него это первая игра в Милане.

Цыпленок – аудитор, который, едва отучившись на аудитора, унаследовал небольшую фармацевтическую компанию под Пьяченцей: этот никогда не возмущался, всегда исправно платил, всегда оставался в проигрыше, всегда был обласкан. Хамелеон – бахвал лет сорока пяти, отпрыск нотариуса, от которого и перенял страсть к игре: отец за него ручается, пусть и не напрямую, но этого вполне достаточно, поскольку сам нотариус тоже в деле. Если же кровной гарантии нет, представить новичка должен кто-то из ближнего круга, как это произошло со мной: за меня поручился мой гендиректор, финансовый консультант и основатель рекламного агентства, где я работаю. Он фанатично предан мне с тех пор, как я в первый же год работы помог выиграть тендер на рекламу гербицидов. Уважение, доверие, ужины в Милане и у него дома в Монце, с женой и Джулией, и все в таком духе.

Второй приглашенный – бывший футбольный тренер. Нерегулярный игрок – лондонский эмигрант, сколотивший состояние в инвестиционном фонде: дружелюбный, улыбчивый, рубашка на размер больше, стрижка под ежик.

Карты сданы, но у меня полный голяк. С обмена – ничего нового. Сразу ясно, что цыпленок что-то затевает, упорно повышая ставки. Странно другое: отваливаются лондонец с хамелеоном, сперва один, сразу за ним второй. Есть у меня подозрение, что эти трое сговорились дать аудитору выиграть в обмен на процент. Бывший тренер тоже это понял и практически сразу слился.

Я на распутье: уйти за свои или попытаться исполнить «удар кролика», грандиозный блеф. Кролик добивается цели, если выглядит естественно. Главное – не дать им понять, к чему ты клонишь: повышать по мелочи, тянуть время, не спеша, но и не слишком расслабляясь. Не терять тонуса, поглядывать в свои карты, то откладывая, то разворачивая веером, уверенно, без театральных жестов, двигать фишки в банк.

А банк тем временем увеличивается до десяти тысяч трехсот: мы с цыпленком все повышаем. И с каждым новым кругом, с каждой ставкой я воображаю, что кладу очередной кирпич в стену строящегося храма инков. Этот образ позволяет мне отрешиться от происходящего, что называется, выпасть из контекста: я сразу выгляжу спокойнее, черты лица не искажены, щеки не горят.

Так продолжается, пока воображаемый храм не достигает трех четвертей своей высоты: отвечая на ставки цыпленка, я подстегиваю свое желание увидеть его завершенным. Никаких сомнений, он будет достроен! Мы доходим до восемнадцати тысяч с мелочью.

Я уравниваю, цыпленок не возражает, храм инков завершен, и мы наконец вскрываемся. Но прежде чем показать свои карты, я на секунду задумываюсь, как стану заполнять яму, которую сам себе вырыл: долг, конечно, переведут на моего гендиректора, он вычтет часть из моей зарплаты, но этого не хватит, и тогда придется звонить в Римини.

Вскрываемся: у цыпленка тоже голяк. Но у меня червы, а червы старше. Я уношу домой почти девятнадцать тысяч.

На следующий день Джулия говорит: играешь, значит.

Нога свешивается с кровати, щиколотка в синюшной паутине вен. Это из-за меня он, опустошенный, задыхающийся, до сих пор цепляется за жизнь. А я все не могу собраться с силами, чтобы его оплакать, и от этого хочется плакать только сильнее.

Разделить расчетный счет мы с ним так и не решились. Обнаружив недостачу в сейфе, он сходил в банк и распечатал список транзакций. В среднем по двадцать шесть снятий в месяц за последние полтора года, крупные пополнения наличными каждые сорок дней. С точки зрения управляющего: движение средств, характерное для небольшого предприятия.

По ночам он задыхается: долгие паузы между вдохами, бульканье и шипение на выдохе.

Слышны и стоны: монотонные звуки, что умирают в горле, не успев сорваться с губ, будто воет в лесу зверь.

Он ворочается в постели, то приподнимаясь на локте, то укладываясь и немедленно приподнимаясь снова. Окликаю, в ответ стон, пока не окликну еще раз.

Перед рассветом он колотит рукой по тумбочке. Настольная лампа падает на ковер, рука так и остается висеть плетью. Веки опущены, в тихом сипении сквозит хрип. На запястье темное пятно: кровь.

Заклеиваю ссадину пластырем, он не шевелится, только бормочет что-то. Из уголка рта по шее тянется нитка слюны, я вытираю ее, потом поправляю подушку, укладываю руки вдоль туловища. Одну он сразу отдергивает.

– Так ты, оказывается, с нами, Нандо!

Отдергивает и вторую.

Середина утра, он открывает глаза, бессмысленно шарит взглядом по комнате, пока не натыкается на меня. Обнаруживает пластырь на запястье, оборачивается к тумбочке. Потом снова принимается изучать пластырь и успокаивается, только когда я натягиваю ему простыню до груди.

– Чего ради, спрашивается, я до сих пор тут?

– Ну же, не надо так…

– И как только мама умудрилась…

– Что умудрилась?

– Да раньше меня уйти!

На пластыре выступает кровь, я тянусь его сменить.

– А помнишь, что она сказала нам в Монтескудо в тот вечер, когда налетели светлячки?

Он кивает, что помнит. Я убираю с его лба торчащий чубчик.

– Карты, это из них она все узнала. А ты-то помнишь?

– Только Катеринин загар и светлячков.