Сильви Тестю - Девочки

Все, с меня хватит! Что я сказала плохого?

— Ты что, спятила? «Он», говорят, на голову больной.

Стало быть, я похожа на больного на голову.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала.

— А ты вообще его видела когда-нибудь?

— Да, я его хорошо помню.

— Сколько тебе было лет?

— Четыре с половиной.

— Везет тебе, а вот я его не помню.

Нет, все, на фиг! Лучше мне не говорить на эту тему, а то, стоит открыть рот, несу чушь. Если я такая дура… Лучше нарисую атлета с диском.

Пьер отлично понял суть вопроса и сразу усвоил правила. Усвоил и соблюдает. Он и Коринна никогда не пересекаются на территории, которую не могут поделить. Они уступают друг другу места общего пользования: один входит, другая выходит. Они не разговаривают, даже не смотрят друг на друга. Жоржетта солидарна с сестрой.

Если Пьер дома, когда Коринна возвращается из школы, она тут же убегает в свою половину комнаты и закрывается там. Носа не высунет до прихода мамы. В этом Жоржетта тоже с ней солидарна. Точно так же и Пьер, если застает дома Коринну или Жоржетту, спешит в конец коридора и закрывается в комнате. И тоже не высовывается до маминого прихода. Если мы о чем-то разговариваем, когда он входит, тут же умолкаем. Это правило, принятое на собрании. В общем, когда мамы нет, дом жив только наполовину.

Но если я дома одна — другое дело.

Для меня закон не писан, и на правила мне плевать, когда я одна дома. Я нарушаю границы где хочу и как хочу. Я иду на сговор с врагом, и не без выгоды для себя.

Мы с Пипи-Пьером взялись делать деревянный ящик для моих красок и карандашей, а то они валяются по всей комнате. Мы сняли мерки, чтобы ящик уместился под моим столом.

— Вот только меньше места останется для книг, — сказал он.

Мы поехали в магазин на его машине. Другие водители к нам не цеплялись. Каждый раз, когда навстречу попадалась зеленая немецкая малолитражка, мы щипали друг друга. Деньги на все дала мама. И я сама купила дощечки, которые выбрал для меня Пьер.

— Нет, эта слишком тонкая! Ты ее мигом расколешь в щепки, Егоза.

У нас остались деньги, и мы купили петли для крышки и даже замочек!

Потом я увидела красивые гвозди с золотыми шляпками. Денег уже не хватало. А враг оказался не таким уж и плохим: он купил мне их в долг. Мама ему вернет, сказал он. Еще он дал мне прозвище: Егоза. Ящик у меня будет классный. Я прыгала от радости в магазине. И все говорила: «Спасибо, спасибо».

В кухне Пьер держит ящик; мы уже собрали его и склеили древесным клеем.

— Гвозди ты забьешь сама.

Он дал мне свой молоток.

Я очень стараюсь. Молоток мне доверили впервые в жизни.

Шуму от нас — туши свет, но сосед и не думает стучать.

Мама занимается счетами у себя в комнате.

— Скажите-ка, девочки, — слышу я сквозь грохот, — кто взял пятьдесят франков из-под будильника?

Я оборачиваюсь к будильнику. Пятидесяти франков там нет. Мама всегда оставляет нам серенькую бумажку под будильником, на всякий случай.

— Я не брала! — кричу я между двумя ударами молотка.

А у меня неплохо получается.

Еще один гвоздь. Пьер показывает, куда его вбить.

— И я не брала!

— И я не брала! — орут из нашей комнаты Коринна и Жоржетта.

Я бью молотком изо всех сил. Гвозди один за другим входят в дерево. Отличный у меня будет ящик.

— Кто же тогда? Сосед?

Мама не отстает со своими пятьюдесятью франками, которые куда-то делись.

Нам с Пьером не до того. Мы доводим до ума мой ящик.

Власти покинули свою резиденцию. Пошли проводить дознание на месте. Кто-то спер пятьдесят франков. «Кто украл подкову, украдет и коня». Кто украл пятьдесят франков, украдет и целый табун.

Мама идет в нашу комнату.

Оттуда доносятся голоса — ее и сестер.

Еще три гвоздя.

— Сибилла, поди сюда на минутку!

Ну вот, так всегда: стоит мне заняться по-настоящему интересным делом, меня обязательно зовут.

Я вздыхаю.

— Я сам закончу, — говорит Пьер: он все понимает.

— Да, — с сожалением отвечаю я.

Мне бы хотелось закончить самой, ну да ладно…

В нашей комнате в самом разгаре собрание, каких еще не бывало. Собрание втроем, но без меня. Я была замечена с врагом, и мне, кажется, здесь не рады.

— Это ты взяла пятьдесят франков из-под будильника?

Мама хочет наверняка знать, станется ли с меня украсть табун коней.

Они все уверены: это я украла деньги из-под будильника.

— Нет.

— И кто же, по-твоему, мог их украсть?

Втроем они уже разобрали меня по косточкам. Коринна взять деньги не могла, тут все согласны. Однозначно. Жоржетта? Тем более. А если не они, значит, их сестра — больше-то некому. С такой сестрицей им светит нашествие копытных в самом ближайшем будущем — она ведь давно «пошла по кривой дорожке».

— Это не я! Я даже не видела, что их там больше нет, этих пятидесяти франков!

Им противно на меня смотреть: вру, да как уверенно!

Ты можешь припрятать пятидесятифранковую бумажку, но того, что скоро украдешь, так легко не спрячешь, читаю я в их глазах. Я — их горе. Я никогда не думаю о последствиях своих поступков.

— Если честно признаешься, я не буду тебя наказывать, — говорит мама: она уж и не знает, как вернуть заблудшую овечку на путь истинный.

Мне не в чем признаваться. И наказывать меня не за что: не брала я эти деньги.

— Это не я, говорю же вам, не я! На кой черт мне ваши пятьдесят франков! Идите все на фиг!

Вот и грузчик заговорил. Мама коршуном кидается на меня:

— Что? Куда нам идти? А ну-ка повтори, что ты сказала?

Я не могу повторить.

— Куда нам идти?

У меня темнеет в глазах.

— Смотри у меня, ты совсем от рук отбилась! Вот что, врушка, во-первых, ящика своего ты за это не получишь, во-вторых, не пойдешь с нами в субботу к крестному! Подумать только… На кой черт… Идите на фиг, слыханное ли дело!

Мама выходит из нашей комнаты, обиженно поджав губы.

Я так и стою, оцепенев. Потом сажусь за свою половину письменного стола.

Мои сестры не знают, что сказать. И пусть помалкивают. Они меня не поддержали.

— Хотела бы я стать мухой, чтобы посмотреть, что будет у крестного в субботу!

Месть удалась, их бросает в дрожь целых пять минут. Теперь они сторонницы презумпции невиновности.

— Милый! Убери этот ящик, — слышно нам, как мама говорит Пипи-Пьеру.

Надо же, как он ее слушается. Стук молотка стихает.

Я сижу за своей половиной письменного стола лицом к стене. Я отодвинулась подальше от нашей с Жоржеттой границы. Мне не хочется даже чувствовать ее рядом.

Я достаю пенал. Буду рисовать.

— Я с ней поговорю, — шепчет Коринна и идет в кухню выбивать мне послабление.

В доме снова тихо. Я украдкой смахиваю слезу, прежде чем взяться за карандаши.

Ничего хуже мама придумать не могла: меня не возьмут в субботу к крестному.

— Я тебе не помешаю?

Коринна не знает, с чего начать, как подступиться к маме.

— Что это ты делаешь?

— Мою морковку и помидоры.

— Тебя не устраивает меню?

Из комнаты я слышу Коринну и маму. Нет, сестре не добиться отмены моего приговора.

— Мы вообще неправильно питаемся.

— Будь добра, предоставь мне решать, что полезно для моих дочерей.

— У нас будут толстые ляжки, очень надо!

— Вам до этого далеко.

— Нет! Не так уж. Вот Гиаацинта не ест масла, совсем. Я рядом с ней похожа на бегемотиху.

— Да, ты права, она выглядит больной. Скелет скелетом. Почему здесь пена?

— Это «Мир» для мытья посуды.

— Ты моешь морковку и помидоры «Миром»? Ну знаешь!

— Они все в земле.

— Чем шутка короче, тем смешнее. Выбрось эту морковку сейчас же. Ты отравишься.

— Ты же моешь этим тарелки, а мы из них едим, и ничего.

— Тарелки ополаскиваются! Нельзя мыть овощи средством для мытья посуды.

— Помидоры — не овощи.

— Овощи или нет, я тебе говорю, «Миром» их не моют.

— А вот у Гиаацинты… скоро конкурс.

Кориннина подруга поступает в балетную школу. Ее мама считает, что дочка-балерина — это очень изысканно.

— Прекрасно, я рада за нее. Но мне бы не хотелось, чтобы моя дочь стала балериной.

— А я тоже хочу на конкурс.

— Мы, кажется, об этом уже говорили. Это не жизнь для девочки. Когда вырастешь — тогда делай что хочешь. А пока ты живешь в моем доме, будешь есть то, что я кладу тебе в тарелку, и ходить в ту школу, в которую я тебя определила. Она не так уж и плоха — ты уже все знаешь про помидоры.

— Когда я вырасту? Я уже большая!

— Недостаточно, чтобы жить своим умом.

— Потом будет поздно! Балерины начинают учиться совсем маленькими! Я буду слишком большая для конкурса!

Но мама не хочет ничего слышать. Она ни за что не пустит Коринну на конкурс в балетную школу.