Бертон Уол - Высшее общество

Пол как-то раз сказал Сибил, что в какой-то мере это связано с тем, что они имеют дело с особым родом механизмов, к которым предъявляются специфические требования, и эти парни чувствуют себя частью команды очень высокого класса. Они не прокручивают девять тысяч автомобилей, которые они потом никогда больше не увидят.

Они прокручивают три или четыре машины, и каждый несет прямую ответственность за малейшую их деталь. Наконец, добавил он, они не могут отделаться от мысли, что Ходдинг владеет всей этой хренью. Этот молодой симпатичный парень, всегда такой вежливый и внимательный – да еще к тому же стоит черт знает сколько миллионов – все это поражает их воображение.

Именно поэтому Пол нарушил церковную тишину мастерской со странным чувством извращенного удовлетворения: его крик пронесся над безукоризненно чистым бетонным полом и отскочил от стен.

– Тони, – заорал он, – надо заново установить этого сукина сына.

Тони, специалист по металлическим покрытиям, в недоумении посмотрел на него из противоположного конца мастерской.

– Отверстия в поршне плохо охлаждаются, – снова крикнул Пол. Пока он шел через мастерскую, все глазели на него, и это принесло ему что-то вроде удовлетворения. Подойдя к технику по имени Тони, он вынужден был говорить тише. «Плохи дела, – подумал он, дав себе разрядку, – придется вернуться к здешним обычаям, исполненным достоинства и даже благородства».

А через три, может быть, четыре дня – к весьма недостойной и неблагородной привычке спать с девушкой босса.

Сидя в шезлонге и думая о своем, Сибил пришла к выводу, что сейчас ей думается хорошо как никогда. Она вздохнула так громко, что ее могли услышать. «Размышление обо всем этом» оказалось чем-то очень далеким от размышления. Это была длинная цепь фантазий, своевольно сменяющих друг друга, и их независимость от ее сознания сводила ее с ума.

Одна и та же картина то появлялась, то исчезала, то вновь навязчиво возвращалась к ней: они с Полом лежали в постели. Это воспоминание было, без сомнения, приятным. Оно было настолько приятным, что у нее свело челюсти в попытке сдержать рвущийся наружу стон.

Пол был единственным мужчиной, кто по-настоящему волновал ее. Все у нее было по-другому до того, как она встретила его. Ей казалось, что до Пола она еще полностью не развилась, была незрелой. Связь с Полом сделала ее взрослой. Правда, это касалось только секса, но тем не менее изменилось и ее отношение к Ходдингу, и иногда это было особенно заметно. Она допускала, что это бывало тогда, когда Пол ее злил, и, следовательно, когда ее мысли были переполнены им.

Она осторожно подвинулась в кресле. Ее узкие шорты стали немного жать, и на короткий миг ей захотелось, чтобы Ходдинг пошел с ней в палатку. Разумного предлога найти не удалось.

Ей надоело быть в постоянном напряжении. Она устала и чувствовала себя сломленной. Она поняла, что эта задача ей не по силам, да ей и не хотелось ее решать. Сквозь опущенные ресницы, как сквозь сон, она смотрела на Ходдинга, бесстрастно изучая его лицо, как будто это был диск с номерами на дверце сейфа. Она удивлялась, почему ее совершенно не трогают его черты. Чего такого особенного, черт подери, в лишнем миллиметре кожи или кости? Почему такое значение имеет чуть заметный оттенок волос или цвет глаз? Как так может быть? Нет, – она покачала головой, – непонятно, что-то здесь не так. Совершенно не так. Прикосновение, тембр голоса, и сами слова, движения. Да, все это. Слишком, слишком много всего нужно выстроить по порядку, чтобы что-то сравнивать. Она нахмурилась. Действительно, все это гораздо больше, чем просто секс, и в этом все дело. Что она ни предпринимала, чтобы не поддаться ему, как ни старалась отделаться от нахлынувших чувств – она любила Пола. Наверное, не очень сильно. А может быть, и очень. До некоторой степени. Вполне достаточно. Боже! Она еще раз подвинулась в кресле и сказала про себя: как я хочу домой!

День подходил к концу, а вместе с ним и покой, уступая место недоумению, тревоге, и наконец все пришло в движение. Один за другим они вышли из лагеря и собрались в тени дерева, ожидая известий с охоты. Масаи частью спали, частью мирно болтали друг с другом. С виду все было спокойно. Даже Жоржи Песталоцци уже не хмурился, сидя на крыле грузовика. Просто ему все надоело и он устал. Внезапно, посмотрев на часы – было уже почти пять, – он спустился со своего трона и подступил к набобу, который не сходил с наблюдательного поста, сидя на своем стуле.

Он протянул руку к ружью набоба и просто сказал:

– По-моему, пора, как вы считаете?

Не вполне понимая его намерения, набоб все же вежливо передал Песталоцци свое ружье. Огромный бразилец тут же вскинул его и трижды выстрелил.

– Стемнеет еще не скоро, – сказал набоб с мягким упреком. – Еще два часа будет достаточно светло.

– Я устал, – сказал Песталоцци, делая над собой небольшое усилие, чтобы казаться обаятельным, – я устал и мне нужна ванна. Самое время закончить эту глупость.

Услышав три выстрела – сигнал, означавший конец охоты и возвращение в лагерь, – Сонни чуть не расплакалась. Она бы и в самом деле сделала это, если бы ее горло, губы и даже глаза совершенно не пересохли. Около полудня с ней произошел ужасный случай. Остановившись передохнуть в тени небольшого рожкового дерева, она сунула в рот кусочек лимона и уже собиралась запить его глотком воды из фляжки, как вдруг заметила огромного скорпиона на стволе дерева, всего в двух дюймах от ее глаз. Она невольно вскочила и несколько секунд стояла, дрожа, а тем временем большая часть ее драгоценной воды вылилась и впиталась в пересохшую землю. Осталось только четверть чашки.

Твердо решив, что это не причина для отмены охоты, она свела свой рацион всего лишь к одному глотку в конце каждого часа – чудовищно мало при такой жаре.

Теперь все кончилось. Глаза ее горели от пыли и злости. За весь длинный, адски жаркий день она так и не нашла следов мальчика. Воздух, попадавший ей в легкие, был такой горячий, как будто он поднимался прямо от костра, а в животе она чувствовала тянущую боль, как будто в нее неумело ввели огромный член.

– Ублюдок, – громко сказала она, имея в виду мальчика. – Все ублюдки. – Она вспомнила о выстрелах ее товарищей. Она свирепо сорвала с головы мешавшую ей соломенную шляпку со смехотворной травяной короной. С минуту она смотрела на нее, а потом, размахнувшись, подбросила ее в воздух. Прежде чем шляпка успела упасть на метелки травы, она схватила ружье и выстрелила, разметав в стороны клочки соломы.

Пусть думают, что я убила его, сказала она про себя, улыбаясь и ощущая что-то вроде освобождения. Она открыла затвор и вытряхнула на землю два патрона: один использованный, другой целый. После этого она сделала несколько решительных, больших шагов в сторону лагеря и вдруг застыла на месте.

Что-то мягкое и кожистое глухо шлепнуло ее по лопатке. Она обернулась, инстинктивно подняв незаряженное ружье.

Мальчик стоял в двух шагах у нее за спиной. Он снял набедренную повязку, и некоторое время она в замешательстве переводила взгляд с обрывка кожи у ее ног на его обнаженное, покрытое пылью тело, все еще хранившее отпечатки стеблей травы, на которой он лежал. Он замер, как олень, свободно опустив руку, в которой он держал древки двух копий, и его неподвижность нарушалась только глубоким накачивающим движением его плоского живота и едва заметным подрагиванием пыльного колена.

Должно быть, с отвращением подумала Сонни, все это время он преследовал ее. Вероятно, он вернулся к отправной точке и ждал, пока она войдет в траву, и весь день так и шел за ней по пятам.

На его лице не отражалось ничего, а большие немигающие глаза смотрели чуть ниже ее взгляда. Сонни вдруг догадалась, что они были нацелены на ямку у основания ее шеи. Она внезапно почувствовала, как ее охватывает изумление, пока еще не перешедшее в страх, но сильное и пугающее, как будто на нее хлынула горячая вода. Муха села ему на грудь и быстро поползла, не страшась равномерно поднимающегося живота, вниз, к бедрам, и, наконец, взлетев, опустилась, черная и блестящая, на его длинный и какой-то цепкий на вид член. «Как хобот слоненка», – подумала Сонни, глядя на этот чарующий, столь нужный придаток. Покраснев, она круто повернулась, чтобы продолжить ходьбу.

Мальчик сломал ей шею, перед тем как изнасиловать ее. Он сделал это быстро и ловко: высоко подпрыгнув, он достал коленом до середины ее позвоночника, крепко схватил длинной тонкой рукой за подбородок и с хрустом повернул ее голову на 180. Он видел, как убивают львы, и был горд тем, что у него так хорошо получилось. Когда он кончил, а произошло это очень быстро, он мрачно взял ее часы, зажигалку и нож. Он никогда прежде не видел тела белой женщины. Ему надоело, он зевнул. Потом пустился бежать.

С наступлением темноты они прекратили поиски. Мальчик так и не появился, и как только настала ночь, масаи ушли. Переживания по поводу отсутствия Сонни сменились скукой, так как они продолжались слишком долго, и только Вера Таллиаферро все еще всхлипывала: ей пришлось дать успокоительного, чтобы она могла уснуть. Никто, кроме нее, даже Жоржи Песталоцци, который был совершенно подавлен, не верил, что Сонни вернется.