Даниэль Кельман - Магия Берхольма

Или, по крайней мере, каким-то вздором. В самом примитивном экономическом смысле я пытался как-то просуществовать. От места преподавателя в частной католической школе я отказался, проработав лишь день из испытательного срока. (Если непременно хочешь знать: четырнадцатилетний монстр выстрелил в меня стальным шариком из трубочки и промахнулся; я, за миг, отпущенный законом рефлекторных движений, взял шариковую ручку, прицелился и не промахнулся; до конца урока проблем больше не возникло, мальчику потребовалась ринопластическая операция; мое преподавание на этом завершилось.) Потом я попробовал себя в другом амплуа: неделю просидел за письменным столом, просматривая заполненные формуляры. Стоило одному из них мне присниться, как я уволился. Примерно месяц я работал в известной фирме, занимавшейся производством очков, и это было невыносимо. Я почти не спал, и ни одно успокоительное не избавляло меня от ужаса, с которым я по утрам входил в свой офис, от страшной угрозы, таившейся в мерцающих люминесцентных лампах, в свечении компьютерных мониторов, в ухмылках коллег, в плевках и клокотании большой кофеварки в углу. Заметив, что мои обычно такие спокойные руки дрожат даже воскресным вечером, я понял, что пора уходить.

– Как же так? Что случилось? – воскликнул начальник отдела кадров, лысый человек в особенно элегантных очках (одна из демонстрационных моделей). – Мы очень довольны вашей работой! Почему вы увольняетесь? Почему?

Я улыбнулся и попытался говорить как можно вежливее:

– Потому что я все это ненавижу. И всех вас. Каждого из вас в отдельности. И вас лично. Каждого.

С тех пор на бирже труда я считался человеком, которого сложно трудоустроить.

К тому же я столкнулся с серьезными проблемами. Моя сберегательная книжка, в лучшие времена отягощенная почти неистощимой суммой, стоила теперь немногим более, чем тонкая голубоватая бумага, на которой она была напечатана. От нищеты меня отделял лишь альбом с несколькими золотыми монетами, куда менее ценными, как я узнал от широкоплечего владельца ломбарда, чем я ожидал. Нужно было что-то предпринять.

И чем скорее, тем лучше. Итак, я запер дверь – я все еще жил в той же самой комнате с обоями в цветочек, – сел и теперь уже со всей серьезностью, на какую был способен, задал себе вопрос: а что я вообще умею? Ну, я умел бегать на лыжах и играть в гольф. Сносно разбирался в начертательной и аналитической геометрии, а также в высшей алгебре. Поверхностно знал Оригена,[37] Блаженного Августина и Фому Аквинского и неплохо Паскаля. Посредственно владел иностранными языками. Офисы и вагоны метро напоминали мне ад. Что касается карт, тут я научился почти всему.

Так что же мне оставалось? Ужасно мерзко зарабатывать деньги своей страстью, своим безумием, своей радостью, как будто – мне кажется, здесь я вправе прибегнуть к патетическому сравнению – продаешь возлюбленную. Но, черт возьми, все должны на что-то жить, и я тоже. (И вновь низкий, язвительный голос вкрадчиво спрашивает: «А зачем?» Не слушать его!) Дня три я бродил по барам, ресторанам, закусочным фаст-фуд и дешевым, затопляемым запахом подгоревшего масла кабакам и предлагал их равнодушным хозяевам свои услуги. В конце концов один из них согласился нанять меня за скромное вознаграждение.

Это было мещанское, мрачное, отделанное красным плюшем ночное кафе с неисправными кондиционерами, к тому же носившее название «У Жанин». В действительности владельца кафе звали Фред Расповиц, он был сед, с темными кругами под глазами от постоянного недосыпания. Он был настолько жалок, что я не решился потребовать у него больше, чем он предложил; и, вероятно, поэтому он тотчас же меня нанял, не настаивая, чтобы я продемонстрировал свои способности.

Я выступал по вечерам, около десяти, после того как шестидесятилетняя певица, блестящая от грима и называвшая себя Джоан (на самом деле Йоханна), исполнит под аккомпанемент фортепиано странную версию «Where have all the flowers gone?». Обычно я переходил от столика к столику и показывал несколько карточных фокусов. Пять трюков я разработал сам и за три из них два года спустя получил гран-при на конкурсе иллюзионистов. Не стану утверждать, будто публика обращала на них внимание. Она состояла главным образом из людей с застывшими лицами страховых агентов; это были в основном мелкие чиновники, которые полагали, будто окунулись в незнакомый, двусмысленный, пользующийся дурной славой мир. Их спутницы были слишком ярко одеты, слишком много смеялись и то и дело вертелись и оглядывались в надежде увидеть знаменитость; мужчины потели и заказывали слишком дорогие напитки, чтобы произвести впечатление на официантов. За моим представлением они следили с ничего не выражающей, слегка скучающей улыбкой, время от времени машинально прерывая его аплодисментами. Однако так я обрел опыт и уверенность в себе. И в сущности, я выступал там без отвращения. Мне было там лучше, чем в конторе, а в каком-то смысле – хуже. Меня унижали, но, как ни странно, я преисполнился какого-то извращенного христианского смирения и даже нравился себе в этой роли.

Пасть ниже уже невозможно? Почему бы и нет. Однажды утром, – наверное, весной, потому что, хотя была всего половина пятого, уже нетерпеливо всходило красное солнце, – когда я брел из кафе, меня похлопал по плечу низенький человечек с бакенбардами и старомодным галстуком-бабочкой. Я обернулся и ошеломленно посмотрел на него; я внутренне напрягся, инстинктивно приготовившись защищаться. Не терплю, когда ко мне прикасаются.

«Реггевег»,[38] – сказал он и поклонился. В течение секунды я хотел было позвать на помощь, но потом понял. Он не сумасшедший, просто его так зовут. А теперь я его вспомнил. Недавно он побывал на моем представлении – громче всех хлопал и казался почти заинтересованным. Я посмотрел на него сверху вниз, удивленно приподнял брови и слегка кивнул.

Это придало ему бодрости, он улыбнулся и повторил:

– Реггевег. Альвин Реггевег. Так меня зовут. У меня к вам предложение. – Он замолчал, поднес указательный палец к губам и повернул голову налево, направо, налево, как если бы учил ребенка переходить улицу. Наконец он убедился, что его не подслушивают, отнял палец от губ и спросил: – Пройдемся?

Мы медленно шли, Реггевег говорил. Нелегко было его слушать; он торопился, путался в слишком длинных предложениях, перебивал сам себя, начинал сначала. Он мучительно пытался что-то растолковать, описать иносказательно; постепенно я догадался: он упорно не хочет прямо сказать, о чем идет речь. К тому же меня отвлекало его забавное сходство с… – с кем же, собственно?… Да, конечно, – я невольно засмеялся и скрыл смех довольно дилетантским кашлем – с садовым гномом! С другом моего детства. Со старым, выцветшим, изгрызенным челюстями времени гномом, прятавшимся у Берхольма в углу сада. Сходство было поразительное: нос, глаза, борода, даже галстук-бабочка. Неужели моя фантазия создала его задним числом по образцу того, первого, повторив каждую деталь, каждый волосок бороды?…

То, о чем он говорил, сводилось к следующему: поблизости располагалось дешевое кафе, в котором была задняя комната. Раз в неделю туда приходили несколько человек поиграть в покер. Ничего особенного эти люди собою не представляли: пенсионеры, облицовщик, вдова банковского менеджера, пожарный. То, чем они занимались, было de jure запрещенной азартной игрой, поэтому они следили за тем, чтобы дверь к ним не открывали. De facto ими никто не интересовался, и меньше всего полиция. И туда он хотел меня привести. Чтобы я выигрывал для него деньги.

– А кто вы по профессии? – спросил я.

– Прокладываю трубы. Для воды. Водопроводные трубы.

– Простите, и как, вы сказали, вас зовут?

– Альвин Реггевег.

– Ах вот как. Послушайте, Альвин: забудьте об этом! Не смейте попадаться мне на глаза! Это неслыханная дерзость. И будьте довольны, если я не донесу на вас полиции.

Это было сказано достаточно недвусмысленно. Регтевег остановился, протянул мне – «Если передумаете!» – визитную карточку и, держась очень прямо, маленькими шажками засеменил прочь. Я проводил его взглядом и сунул карточку (разве я ее взял? Да, взял) в карман пиджака.

Через три недели я ему позвонил. Клянусь тебе, у меня не было выбора. Квартирную плату повысили, золотые монеты растаяли, то, что я заработал за последний месяц, тоже. Мне нужны были деньги, мне срочно нужны были деньги. А Расповиц не давал аванса; в ответ на мою просьбу он лишь молча грустно улыбнулся. Итак, после мучительных размышлений в течение одного дня и двух нескончаемо долгих ночей я позвонил Реггевегу.

Избавь меня от описания деталей! Эта дыра была примерно такой, какой я ее себе представлял. Все были в сборе: вдова, облицовщик, пожарный и пенсионеры. Они делали высокие, неожиданно высокие ставки и, конечно, проигрывали. Я выигрывал и делил выигрыш с Реггевегом: он предложил пополам, я настаивал на шестидесяти процентах и переспорил. Раз в неделю мы встречались в запертой задней комнате, и я грабил этих несчастных.