Аут. Роман воспитания - Зотов Игорь Александрович

Кстати, и Стуре тоже про Христианию бубнил, когда мы сюда приехали:

– Тебе, Альоша, в Христиании надо жить, там все такие.

– Какие? – спрашивал я. – Христианские?

– Как ты. Которые людей не любят.

Это уже не Стуре, это мать в разговор вмешалась. Я не в обиде, сказала верно: людей не люблю – ангелов люблю.

IV

Я шагаю по мосту в Христианию. Ветерок, солнце светит. Может, и хорошо, что отец меня вывез.

В заборе – дыра, за ней, если судить по карте, – Христиания. Озеро, домики кругом по берегу. И у воды, и над водой – на сваях. И ни души. Хотя нет, вон какой-то сидит на мостках, проложенных из дома на берег, пьет что-то из большой фаянсовой кружки. Кофе пьет, отсюда слышно. Патлатый. Подхожу ближе и вижу, что он уже почти старый, ну, лет сорок ему точно, а волосы все еще длинные. Обращаюсь по-английски:

– Доброе утро, сэр!

– Доброе!

– Вы в этом доме живете?

– Да.

– А с вами кто-нибудь живет?

– Живет, – отвечает скупо.

– К вам в гости можно?

– Заходи, – говорит, кивает на мостки.

Подхожу, старые доски скрипят, шатаются над темной водой. Сажусь рядом.

– Алекс, – протягиваю руку.

– Джошуа, – дает свою. – Кофе будешь?

– Если можно…

Он скрывается в доме, выходит с точно такой же кружкой.

– Спасибо.

– Ты откуда? – спрашивает, вынимая сигарету из нагрудного кармана джинсовой куртки. – Будешь? Хорошая марихуана.

– Нет, спасибо, не курю.

– Зря. Откуда ты? – очень любопытный.

– Из России.

– Ух, ты! Чайковский-Горбачев!

– Ага. И водка.

– Водка! – смеется. – А что делаешь?

– Живу. У вас. Скучно у вас жить. Правда?

– Мне нравится, – он затягивается глубоко, и глазки его масленеют. – Здесь хорошо.

– А ты работаешь?

– Ха-ха-ха! – смеется. – Это бульдозер работает! Это они (показывает в сторону Копенгагена) работают. Или они (показывает в противоположную сторону, там тоже – Копенгаген, тут везде один Копенгаген, а Христиания – в самом центре). В Канаде. Я – канадец.

Я смеюсь.

– Я в Канаде не был, а в Штатах жил, целых два года жил. Плохая страна – все жирные. В Канаде тоже?

– В Канаде тоже. Здесь хорошо.

Джошуа растягивается во весь рост, подставляя лицо солнцу. Лицо опухшее, как после трехдневной пьянки, подбородок и щеки заросли щетиной.

– Джошуа, давай дружить, – говорю.

Он морщится. То ли от солнца, то ли от дыма сигареты.

– А ты не голубой?… – спрашивает.

– Нет, ты что! – восклицаю я. – Но у меня и девушки по-настоящему тоже пока не было.

– Это дело нехитрое. На-ка покури, Алекс.

– А мне хуже не станет?

– Ха-ха-ха! Только лучше! Затянись, затянись! Осторожно беру двумя пальцами сигарету и затягиваюсь. Вернее, набираю дым в рот и выпускаю…

– Нет, не так, не так! – кричит Джошуа. – Надо, чтобы сюда, сюда шло! – он показывает рукой на грудь. – В легкие!

Набираю дым в легкие и начинаю отчаянно кашлять. Но и очень сладкая волна раскатывается по жилам. И губы становятся раз в десять толще. И море в голове шумит. Ложусь на помост, затягиваюсь еще.

Джошуа что-то говорит, как бы издалека, что-то про наркотики, про героин, который здесь запрещен, но он может достать. Что-то еще, а я и слышу и не слышу. Я думаю, что хорошо, что я – это я. И всё.

Скрипит дверь, на крыльце показывается девушка, молодая, гораздо моложе Джошуа, маленькая, черноволосая, с азиатскими глазами. Босая, на ней совсем прозрачная блузка и белые трусики.

– Это Тана, познакомься, – сказал Джошуа. – У нее сложное имя, никак не запомнить, я зову ее Таной. Она из Таиланда.

Я встал, меня качнуло, едва в воду не свалился. Тана засмеялась, обнажив мелкие жемчужные зубки.

Джошуа что-то спросил ее на непонятном языке, может, на французском, а может, и вообще на тайском. Тана кивнула, он взял у меня сигарету, протянул ей.

– Нравится? – вдруг спросил он меня по-датски, скосив глаза в ее сторону. Почему он по-датски спросил? Чтоб она не поняла?

– Да, хорошая. Она твоя жена?

– Жена?! У хиппи жен не бывает.

– У кого?

– У хиппи. Знаешь, кто такие хиппи?

– Нет.

– Хиппи, Алекс, это дети цветов. Они за свободную любовь, против войны и империализма. Христиания – город хиппи, – он описал рукой круг. – Понял?

– Понял. И Тана тоже хиппи?

– Нет, Тана не хиппи. Ей надоело работать на дерьмо. Она была горничной в гостинице. «Аскот» знаешь? На Ратушной площади?

– Да, – вру я.

– Я ее на дискотеке подцепил. Она денег просила, в Таиланд вернуться, не нравится ей в Европе. Люди, говорит, мрачные, погода мрачная, города мрачные, море и то – говорит – мрачное. Все, что здесь ей нравится, это мой член и мой дом. У ее отца в Таиланде такой же, на сваях. Не член – дом. Ха-ха-ха! Правда, Тана?

Тана стояла на крыльце, облокотившись на поручень, курила и смотрела в воду. Услышав свое имя, обернулась, улыбнулась, кивнула.

V

– Она похожа на ангела, – сказал я Джошуа.

– Трахнуть ее хочешь? Я не против. Тана! – позвал он девушку по-датски. – Тана, этот парень, Алекс, хочет тебя трахнуть.

Она улыбнулась сперва ему, потом мне – ласково.

– Видишь, это она на любом языке понимает. Алекс, я пойду прогуляюсь, а ты делай с ней что хочешь. Понравится, точно.

Он встал, порылся в кармане джинсов, выскреб мелочь, пересчитал, засунул обратно, пошел на берег.

Я тоже встал. Проходя мимо, он легонько хлопнул меня по плечу и оскалил в улыбке гнилые зубы. Насвистывая, шел по берегу, приветствуя соседей хриплым «Хай!». Я подошел к Тане.

– Знаешь, – сказал по-английски (я не слишком хорошо говорю по-английски, но по-датски еще хуже), – по-русски есть имя Таня. Не Тана, но очень похоже.

– Правда?

– Очень красивое имя – Таня, Татьяна. Ты домой хочешь, в Таиланд? Да?

– Очень хочу. Но у меня нет денег, – ответила она медленно, наверное, слова подбирала.

– Я дам тебе денег, мне Дания пособие платит, и квартира у меня есть. Мне ничего не нужно. Я тоже хочу домой, в Россию, в Москву. Там хорошо. Знаешь, где Россия?

Тана помотала головой: нет, впервые слышит.

– Ты хорошая, Тана. Я бы взял тебя с собой в Москву, но там тебе будет холодно. Там снег. Знаешь, что такое снег?

– Нет.

– Это такое… белое… очень-очень холодное. Ну как в морозильнике… Неужели ты не видела снега? Зимой?

– Нет. Я здесь… – она стала загибать пальцы на маленькой руке, – пять месяцев…

– Тогда ты не знаешь, что такое снег.

Она еще улыбнулась. Сделала шаг ко мне, положила руки на плечи и поцеловала меня в губы. Это было сладко, но я отодвинулся и сказал:

– Ты ангел, Тана.

Тогда она взяла меня за руку и повела в дом.

Там было чисто и пусто. Две комнатки без двери. Одна – кухня: стол, два стула, электроплитка на столике, другая – спальня: широкий матрац в углу, вешалка с одеждой. И все. Нет, еще лестница – на второй этаж. Но туда я не заглядывал.

Она села на матрац и потянула меня к себе за руку. Сердце у меня заколотилось. Нет, вы не думайте, я не девственник, у меня уже это было, было! Я тогда в Нью-Йорке жил. Онанирую я давно, а вот с женщиной толком быть не приходилось. Я даже в кино этого почти не видел, я с тех пор, как из России уехал, только советские фильмы смотрю, а другие нет.

– Не нужно, Тана! – задыхаясь, сказал я по-русски.

Но она стала жарко меня целовать. Внизу живота у меня все напряглось… Нет, невыносимо!

– Не нужно, Тана! – закричал я по-русски, и еще по-английски: – Fuck, fuck, fuck!!!

Низ живота вдруг разрядился, мне стало сперва хорошо и горячо, а потом – сыро и холодно. Тана отпрянула. Рассмеялась. Я лежал на спине беспомощный. Джинсы расстегнуты (как она успела? – я не заметил), трусы мокрые, липкие. Она наклонилась, поцеловала меня влажными и горячими губами прямо туда! Потом встала, вышла на кухню, принесла сигареты.

– Держи, – протянула мне.

– Марихуана? – спросил я.