Дом Хильди Гуд - Лири Энн

Мы сидели у стола и слушали мальчика. Потом я поднялась — пора было ехать, — и Кэсси заперла за мной дверь.

ГЛАВА 8

В следующий вторник я вышла с работы в шесть и поехала по городу к дому Ребекки. Ехать-то там — просто подняться от Атлантического проспекта по Вендоверской Горке, но Ребекка говорила, что ждет к половине седьмого, так что мне нужно было убить время. И я свернула на свою старую Шляпную улицу — проулок, ведущий на холм. Некоторые мои клиенты просто заходятся от восторга, слушая названия улиц в нашем городке. Пряничный холм, Старый Погребальный холм, переулок Свиной Скалы и Шляпная улица — лишь несколько. И у всех названий — благородные истоки. На Пряничном холме стояла когда-то пекарня, Старый Погребальный холм — место древнего кладбища, а переулок Свиной Скалы, видимо, когда-то огибал скалу, похожую на голову свиньи — это когда по дороге еще ездили повозки, — но при расширении дороги для автомобилей скалу убрали. Скотту, моему бывшему, нравилась вся эта ерунда; он ведь родом со Среднего Запада — из Мичигана, из города, чья история началась с изобретения сборочного конвейера, так что он копался в местной истории куда тщательнее меня. Я и понятия не имела о скале на переулке Свиной Скалы, пока Скотт не рассказал.

На крутой Шляпной улице, где я выросла, была когда-то шляпная лавка. Даже не лавка, а просто местная женщина с чутьем на модные головные уборы работала на дому. Наш дом был номер двадцать по Шляпной улице. Сейчас на этой улице по-прежнему есть дом двадцать, но это не тот дом, где я росла. После смерти папы я продала его и поделила выручку с сестрой Лизой и братом Джаддом. Это было уже десять лет назад, покупатели снесли дом и построили то, что сейчас называют «макмэншен». По поводу сноса дома Гудов разговоров было много. Многие считали, что мне бы полагалось сильно расстраиваться, но я рассказывала им правду. Этот дом не был моим уже долгое время и красотой не отличался — старая перекошенная хибара. Папа всегда считал, что человек вправе поступать со своей собственностью как заблагорассудится.

«А воспоминания…» — отвечали мне. Не все, но большинство.

Мне едва исполнилось двенадцать, когда умерла мама. Было это давным-давно, так что мало кто у нас знал подробности.

Я редко заезжаю на Шляпную улицу, однако в тот вечер, по дороге к Ребекке, заехала и остановилась перед новым номером двадцать. Действительно, «макмэншен» — массивный и дешевка с виду. С фасада — каменная облицовка, с остальных сторон, похоже, виниловый сайдинг. След от дома моего детства поместился бы в одной гостиной этого чудища. Но в отличие от множества нынешних новостроек чудище, надо признать, вписывалось в окружение. Об этом я думала каждый раз, проезжая мимо, однако только в тот вечер, по дороге к Ребекке, поняла — почему. Дело в том, что строитель не выкорчевал все деревья на площадке, как сегодня частенько поступают многие — всегда дешевле полностью расчистить участок, чем строить среди растущих деревьев. А этот строитель оставил большинство взрослых деревьев, убрав только те, что оказались чересчур близко к дому. Я и рада бы сказать, что растрогалась до слез, узнав старый клен — у него считал водила, когда мы играли в прятки. Дерево я узнала, да; только меня не трогают подобные штуки, как трогают других. Вот дерево. Мы играли под ним. Теперь оно стоит перед домом с системой кондиционирования и гранитными столешницами. От нашей семьи в Вендовере никого не осталось — только я да призрак старого дома, рваный отпечаток под шестью тысячами квадратных футов бука, гранита и гипсокартона.

Когда я затормозила у старого дома Барлоу, честно скажу, немного оторопела. Я уже слышала, что Макаллистеры потрудились на славу, но не представляла, чтобы дом Барлоу выглядел так… мило. Между прочим, в дальнейшем я уже говорила «дом Макаллистеров».

Я выбралась из машины, и меня бурным лаем приветствовал кобель немецкой овчарки. Такой пес, пожалуй, может напугать — шерсть на загривке поднялась, несется прямо на меня, — но в его прыжках я различила игривую неуверенность и увидела, что, несмотря на размеры, это всего лишь щенок — неуклюжий подросток. Когда я присела на корточки и похлопала по коленке, пес подошел ко мне, мотая хвостом и высунув язык.

— Ах-ах, как страшно, ах, напугал. Молодец, зверюга, — негромко повторяла я.

Пес плюхнулся на бок, и я начала чесать подставленный живот. Дети Ребекки играли на веревочных качелях, свисавших с дерева в саду. За ними следила молодая женщина. Ребекка вышла меня встречать.

— Ага, вы уже познакомились с Гарри, — сказала она, нагнувшись и похлопав пса по широкой груди.

Пес игриво обхватил зубами запястье Ребекки, но она коротко сказала «э-э-э», и Гарри немедленно отпустил руку и сконфуженно замолотил хвостом по земле.

Ребекка заново представила меня Лайаму и Бену и их няне, Магде. Мальчики подросли за то время, что мы не виделись. В группе я их не узнала бы; впрочем, чем старше я становлюсь, тем больше воспринимаю детей просто как детей. И не так часто обращаю на них внимание, как раньше. С другой стороны, Гарри я немедленно отличила бы от шеренги немецких овчарок одной масти, если бы понадобилось. Гарри — замечательный персонаж. А мальчики — просто мальчики.

День клонился к вечеру. Последние лучи солнца освещали верхушки деревьев. Красные, желтые и оранжевые пики деревьев в дальнем лесу сияли, как факелы на фоне темнеющего неба.

— Какой прекрасный вечер, — сказала я. Только взгляните на небо.

Ребекка улыбнулась.

— Да, золотой час.

— Золотой час?

— А, так говорят кинематографисты — и, между прочим, фотографы. Я снималась в паре фильмов давным-давно, вы наверняка про них и не слышали; так вот в одном по сценарию было нужно снимать сцену на пляже именно во время этого золотого часа. Мы три дня морозили задницы на берегу — только для того, чтобы главные исполнители могли поцеловаться в золотой час в тупом фильме.

— Значит, золотой час — закат?

— Нет, это перед закатом. Или сразу после восхода. Просто первый или последний светлый час, как-то так. Атмосфера очень… редкая и необычная. Это связано с чистотой света, углом подъема солнца и тем, как оно касается горизонта. Свет как бы фильтруется. Сейчас, конечно, я гораздо больше знаю о свете, как художник, чем когда стояла, дрожа на пляже ради того фильма. Иногда я только и думаю, что о свете.

После слов Ребекки я обратила внимание на то, как перемещается волнистыми узорами свет по дальним холмам; Ребекка, наклонив голову, смотрела на детей. Какой счастливой она выглядела, глядя, как они играют в «редкой», как она радостно говорила об атмосфере золотого часа!

— Вот посмотрите на тени мальчиков! Длинные, но не слишком темные; свет нерезкий. Меньше контраста — и все приобретает особый оттенок. Синева.

А посмотрите на цвет роз… Ой, я совсем заболталась, пойдемте в дом.

— Ничего-ничего, я очарована. Золотой час.

Час коктейля, как я всегда его называла. Настоящий золотой час.

Мы пошли к дому; хотя до Хэллоуина оставалось еще пару недель, четыре вырезанные тыквы радостно скалились нам с верхних ступеней, все с кривыми зубами, жуткими глазами-треугольниками и лицами, которые начинали морщиться под беспощадным солнцем начала осени.

Со стороны лужайки дом выглядел более-менее как старый фермерский домик Барлоу. Белый, колониального стиля, с черными ставнями на окнах. Только войдя в дом можно было понять, что старый маленький домик превратился в просторное фойе, красивую переднюю комнату с открытыми балками и полированными полами. Все перегородки были снесены, и громадный камин стоял теперь в центре пространства, окруженный диванами-переростками, богато обитыми бархатом — темно-бургундским и золотым. Повсюду были разбросаны подушки и подушечки, покрытые блестящим шелком и какой-то узорчатой тканью, напоминающей индийские гобелены. Мы прошли через зал и вошли в коридор — своего рода солярий, где стены и потолок состояли из прекрасных стеклянных панелей. Пол в этой стеклянной комнате был сделан из полированного голубоватого песчаника. Вдоль стен тянулись полки, уставленные белыми керамическими горшками с душистыми травами и цветущими растениями. В углу стояло лимонное дерево.