Олег Лукошин - СУДЬБА БАРАБАНЩИКА. ХАРДРОКОВАЯ ПОВЕСТЬ

– Какую ещё коробочку? – встревожился дядя. – У меня, кажется, никакой коробочки… Ах, цветок бездумный и безмозглый! – спохватился дядя. – Это

она у меня… одну важную вещь вытянула! А я-то искал, искал, перерыл всю комнату! Хитра, хитра! Себе на уме. Своя игра, свои замыслы. Дальние прицелы. Я, конечно, понимаю: повороты судьбы, преклонные годы… Но ты когда увидишь её у нас в комнате, то гони в шею.

– Нет,  дядя, – отказался я. – Я её не буду гнать в шею. Я её и сам-то боюсь. То она меня зовёт Сигизмундом, то Ромуальдом, а чуть что – замахивается палкой. Вы лучше ей сами скажите. Да вон она возле клумбы цветы нюхает! Хотите, я вам её сейчас кликну?

– Постой! Постой! – остановил меня дядя. – Я лучше потом… Она на всякое способна… Ты теперь расскажи, что ты у Славки делал.

Я рассказал дяде, как провёл время у Славки, как он подарил мне барабанщика-сигналиста, и пожалел, что через три дня Славку отец увезёт к матери.

Дядя вдруг разволновался. Он встал, обнял меня и погладил по голове.

– Ты хороший мальчик, – похвалил меня дядя. – С первой же минуты, как только я тебя увидел, я сразу понял: «Вот хороший, умный мальчик. Талантливый барабанщик. И я постараюсь сделать из него настоящего музыканта». Ге! Теперь я вижу, что я в тебе не ошибся. Да, не ошибся. Скоро уже мы поедем в Одессу. Начальник хардроковой школы – мой друг. Заведующий барабанного отделения – тоже. Там тебе будет хорошо. Да, хорошо. Конечно, многое… то есть, гм… кое-что тебе кажется сейчас не совсем понятным, но всё, что я делаю, это только во имя… и вообще для блага… Помнишь, как у Некрасова: «Вырастешь, Саша, узнаешь…»

– Дядя, – задумчиво спросил я, – а вы не алхимик?

– Тсс… – приложив палец к губам и хитро подмигнув мне, тихо ответил дядя. – Об этом пока не будем… ни слова!

Дядя стал ласков и добр. Он дал мне пятнадцать рублей, чтобы я их, на что хочу, истратил. Похлопал по правому плечу, потом по левому, легонько ткнул кулаком в бок и, сославшись на неотложные дела, тотчас же ушёл, бормоча на ходу:

– Подожди, Яков! Подожди, могучий старик! Силы уже изрядно покинули тебя, но молодёжь ещё походит по твоей скрипучей пояснице своими горячими стопами. Молодёжь нас не покинет. Она у нас замечательная.

Никакого старика Якова поблизости не наблюдалось.Прошло три дня. Со Славкой повидаться мне так и не удалось – в парк он больше не приходил.Окончательная запись финальной композиции «Я знаю, однажды Он придёт» была запланирована на послезавтра. «Тогда всё и решится», – сказал дядя.Бегая днём по городу, я остановился у витрины писчебумажного магазина и долго стоял перед большой географической картой.Вот она и Одесса! Рядом города – Херсон, Николаев, Тирасполь, слева – захваченная румынами страна Бессарабия, справа – цветущий и знойный Крым, а внизу, далеко – до Кавказа, до Турции, до Болгарии – раскинулось Чёрное море……И волны бушуют вдали…Товарищ, мы едем далёко,Далёко от здешней земли.Нетерпение жгло меня и мучило.Я заскочил в лавку и купил компас.Кто его знает, когда ещё он мне пригодится. Но когда в руках компас – тогда все моря, океаны, бухты, проливы, заливы, гавани получают свою форму-очертания.Я вышел наружу и вновь уставился на карту в витрине.А вот он и север! Кольский полуостров. Белое море. Угрюмое море, холодное, ледяное. Куда-то туда, на канал, отправляли работать моего отца. Но нет, он не работает, ему не дают! Его приковали цепью к скале, что одиноко торчит посреди моря, и запускают к нему стаю обученных стервятников, чтобы те клевали его печень. Вот он снова глядит на меня и улыбается. «Свидимся!» – слышу я его слова. «Обязательно, Прометей!» – бормочу я в ответ.Задумавшись и улыбаясь, стоял я у блестящей витрины и вдруг услышал, что кто-то меня зовёт:

– Мальчик, пойди-ка сюда!

Я обернулся. Почти рядом, на углу, возле рычага, который управляет огнями светофора, стоял милиционер и рукой в белой перчатке подзывал меня к себе.

«8-900-555-48-64!» – подумал я. И вздрогнул болезненно резко, как будто кто-то из прохожих приложил горячий окурок к моей открытой шее.

Первым движением моим была попытка бежать. Но подошвы как бы влипли в горячий асфальт, и, зашатавшись, я ухватился за блестящие поручни перед витриной магазина. 

«Нет, – с ужасом подумал я, – бежать поздно! Вот она и расплата!»

– Мальчик! – повторил милиционер. – Что же ты стал? Подходи быстрее.

Тогда медленно и прямо, глядя ему в глаза, я подошёл. 

– Да, – сказал я голосом, в котором звучало глубокое человеческое горе. – Да! Я вас слушаю!..

– Мальчик, – сказал милиционер, – будь добр, перейди улицу и нажми у ворот кнопку звонка к дворнику. Мне надо на минутку отлучиться, а я не могу.

Он повторил это ещё раз, и только тогда я его понял.

Я не помню, как перешёл улицу, надавил кнопку и тихо пошёл было своей дорогой, но почувствовал, что идти не могу, и круто свернул в первую попавшуюся подворотню.

Крупные слёзы катились по моим горячим щекам, горло вздрагивало, и я крепко держался за водосточную трубу.

– Так будь же всё проклято! – гневно вскричал я и ударил носком по серой каменной стене. – Будь ты проклята, – бормотал я, – такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я не хочу так! Я хочу жить, как живут все. Как живёт Славка, который может спокойно надавливать на все кнопки, отвечать на все вопросы и глядеть людям в глаза прямо и открыто, а не шарахаться и чуть не падать на землю от каждого их неожиданного слова или движения.

Так стоял я, вздрагивая; слёзы катились, падали на осыпанные извёсткой сандалии, и мне становилось легче.

Кто-то тронул меня за руку.

– Мальчик, – участливо спросила меня молодая незнакомая женщина, – ты о чём плачешь? Тебя обидели?

– Нет, – вытирая слёзы, ответил я, – я сам себя обидел.

Она улыбнулась и взяла меня за руку:

– Но разве может человек сам себя обидеть? Ты, может быть, ушибся, разбился?

Я замотал головой, сквозь слёзы улыбнулся, пожал ей руку и выскочил на улицу.

Спустившись по откосу, я пролез через дыру забора и увидал, как дядя вместе с проклятым стариком Яковым сидели у нас в саду и оживлённо о чём-то разговаривали.

Я скользнул за кусты и боком, боком, вокруг холма с развалинами беседки, вышел к крылечку и прокрался наверх.

Вот я и у себя в комнате. Схватил графин, глотнул из горлышка. Поперхнулся. Зажав полотенцем рот, тихонько откашлялся. Осмотрелся.

Что-то подтолкнуло заглянуть меня в соседнюю комнату, где жили дядя с Яковом.

Очевидно, старик Яков только что принимал душ. Полотенце было сырое – не просохло. На подоконнике валялась куча окурков – Яков, когда не притворялся больным, курил без перерыва. На кровати лежали дядина кепка и мятая газета. Вот и всё! Нет, не всё. Из-под подушки торчал кончик портфеля. Я глянул в окно. Через листву черёмухи я видел, что оба друга всё ещё разговаривают. Я открыл портфель.

Салфетка, рубашка, два галстука, помазок, бритва, и – ох ты! – красные женские подвязки. Наверняка этот извращенец Яков втайне носил их. Картонная коробочка из-под кофе. Внутри что-то брякает. (Что я делаю? А, ладно!) Раскрыл: орден Трудового Знамени, орден Красной Звезды, значок МОПР, значок с надписью «Я знаю, как похудеть!», иголка, катушка ниток, пузырёк с валерьяновыми каплями. Ещё носки, носки… А это?

И я осторожно вытащил из уголка портфеля чёрный браунинг.

Тихий вопль вырвался у меня из груди. Это был как раз тот самый браунинг, который принадлежал мужу Валентины и лежал во взломанном мною ящике. Ну да!.. Вот она, выщербленная рукоятка. Выдвинул обойму. Так и есть: шесть патронов и одного нет.

Я положил браунинг в портфель, закрыл, застегнул и сунул под подушку.

«Что же делать? А что делается сейчас дома? Плевать там, конечно, на сломанный замок, на проданную горжетку! Горько и плохо, должно быть, пришлось молодому Валентининому мужу. Могут выругать и простить человека за потерянный документ. Без лишних слов вычтут потерянные деньги. Но никогда не простят и не забудут человеку, что он не смог сберечь боевое оружие! Оно не продаётся и не покупается. Его нельзя сработать поддельным,  как документ, или даже фальшивым, как деньги. Оно всегда суровое, грозное и настоящее».

Кошкой отпрыгнул я к террасе и бесшумно повернул ключ, потому что по лестнице кто-то поднимался. Но это был не Яков и не дядя – они всё ещё сидели в саду.

Я присел на корточки и приложил глаз к замочной скважине.Вошла старуха.Лицо её показалось мне чересчур весёлым и румяным. В одной руке она держала перевёрнутый серебряный крест, в другой – свою лакированную трость. Приставив её к стене, она взяла с тумбочки  дядино зеркало. Посмотрела в него, зловеще улыбнулась. Потом, очевидно, что-то ей в зеркале не понравилось. Она высунула язык, плюнула. Подумала. Потом сняла со стены полотенце и, что-то бормоча, плевок вытерла. «Ах ты, старая карга! – рассердился я. – Люди этим полотенцем лицо вытирают!»Потом старуха примерила белую кепку. Пошарила у дяди в карманах. Достала целую пригоршню мелочи. Отобрала одну монетку – я не разглядел, не то гривенник, не то две копейки, – спрятала себе в карман. Прислушалась. Взяла портфель. Порылась, вытянула одну красную женскую подвязку старика Якова. Подержала её, примерила на себе, подумала и сунула в карман тоже. При этом она совершала крестом странные движения, поднося его к вещам, словно прижигая им болячки. Из её полуоткрытого рта лились причудливые звуки на загадочном языке. Затем она положила портфель на место, забрала свою палку и лёгкой, пританцовывающей походкой вышла из комнаты.Мгновенно вслед за ней очутился я в комнате. Вытянул портфель, выдернул браунинг и спрятал в карман. Сунул за пазуху и оставшуюся красную подвязку (мало ли, где и когда пригодится!). Бросил на кровать дядины штаны с отрезанными пуговицами. Подвинул на край стола стакан с засохшими цветами, снял подушку, пролил одеколон на салфетку и соскользнул через окно в сад.Очутившись позади холма, я взобрался к развалинам беседки. Сорвал лист лопуха, завернул браунинг и задвинул его в расщелину. Спустился. Вылез через дыру. Прошмыгнул кругом вдоль забора и остановился перед калиткой.Тут я перевёл дух, вытер лицо, достал из кармана компас и, громко напевая: «По военной дороге шёл петух кривоногий…», – распахнул калитку.Дядя и старик Яков сразу же обернулись.Я подошёл, поздоровался и показал компас.

– Дядя, – сказал я, – посмотрите на компас. В какой стороне отсюда Одесса?