Анхель де Куатьэ - Учитель танцев (третья скрижаль завета)

– Смерть еврейскому богу! Смерть! Смерть! Смерть! – скандировали трибуны, исступление толпы превзошло все, что доныне видели в амфитеатрах.

Когда крест занял вертикальное положение и повис над открытой частью клетки, как игрушка посредине беснующегося амфитеатра, настроение публики вдруг резко переменилось. Кто-то узнал в «еврейском боге», распятом сейчас на потеху толпе, сенатора Максимилиана. Эта новость мгновенно, словно грозовой ветер, пронеслась по трибунам:

– Это сенатор Максимилиан! Сенатор Максимилиан!

Толпа стихла. Воцарилась мертвая, тревожная тишина. И только надсадный рев голодных львов, хватающих капли крови, падающие с креста, оглашал сейчас пространство амфитеатра.

Многие знали Максимилиана лично. Многие не раз обращались к нему за помощью и защитой. Трудно было забыть его публичные выступления об управлении Римом и мудрые речи об истине. Остальные же просто слышали о нем как о благородном и честном человеке.

– Разве мог он сделать что-то плохое?..

– Почему он висит на кресте еврейского бога?..

Рабы удалились с помоста по подвесному мосту, на который стража тут же вытолкнула Анитию. Грянул хор певчих. Звучали стихи императора, посвященные торжеству Рима, клеймящие христиан и рассказывающие о могуществе и мудрости цезаря.

Сам Нерон, облаченный в золотые ткани, в золотом венце, выступил вперед на утопающую в цветах площадку перед императорской ложей и брал одну высокую ноту за другой:

Славься, Рим, восстающий из пепла! Славься, город великих богов! Слезы просохли и печаль незаметна – Цезарь сразил коварных врагов!

Но слезы не просохли. Напротив, они появлялись сейчас на лицах людей. И сердца их тронули не восторженные дифирамбы Нерона и не воспоминания о недавнем пожаре, а эта юная девушка – еще вчера чудесно спасенная небом, и уже сегодня бесстрашно идущая на верную смерть над залитой кровью ареной.

Анития ступала по узкой полоске подвесного моста, не глядя под ноги. Она смотрела в глаза Максимилиана. На ней было простое белое платье. Но под ярким, стоящим в зените солнцем казалось, что не ткани окружают ее хрупкое тело, а льющийся с небес свет.

Почувствовав приближение Анитии, львы вдруг присмирели. Их гривы еще топорщились, они еще хрипели, вдыхая ноздрями воздух, но уже не рычали. Они скулили – жалобно, словно потерявшиеся котята.

– Она святая! Святая! – покатилось по трибунам шелестом тысяч губ.

– Над пропастью страданий лежит дорога к счастью, – прошептала Анития, лаская нежным взглядом лицо любимого учителя. – И пока чувства живы, нет этой пропасти. Есть только одна – длинная-длинная – дорога к счастью. Слушай мое сердце, Максимилиан…

Но он не мог ей ответить, не мог вымолвить ни единого слова, просто открыть рта. Он лишь качнул головой и улыбнулся одними губами, на которых багровела запекшаяся кровь. Нежность и благодарность его души была в этой странной улыбке.

Женщины на трибунах тихо плакали, мужчины встали со своих мест и напряженно вглядывались в лица приговоренных.

Тревожный гудок сигнального рога разорвал тишину. Тысячи грудных клеток схватили воздух на глубоком вздохе. Сейчас рабы перерубят веревки, удерживающие крест над клеткой. Он упадет, и свирепые хищники в считанные секунды разорвут сенатора на части.

Раздался звук ударов по колодкам. Лебедки жалобно взвизгнули. Блоки на веларии затрещали. Крест легонько качнулся, словно подбитая в полете птица, и пошел вниз.

– А-а-а… – протяжным стоном надорвались трибуны,

Стоя на краю клетки, Анития держала огромный дубовый крест с распятым Максимилианом на своих тонких, вытянутых руках. Казалось, время остановилось, замерло, не желало двигаться дальше.

Люди не верили своим глазам, тысячи глаз не верили самим себе.

«Отпусти… – шептала душа Максимилиана. – Ты не можешь…»

«Я могу… – отвечала душа Анитии. – Я могу…»

Максим открыл глаза.

Он в реанимации. Ночь.

Аня заснула у него в ногах и бережно прикрывает их руками, словно крыльями.

Так и он когда-то заснул, охраняя ее сон.

«Отпусти… Ты не можешь…» – «Я могу…»

Максим поднял руку, чтобы смахнуть невольную слезу.

Рука сделала это, словно никогда не болела.

«Над пропастью страданий лежит дорога к счастью», – за стеклянной перегородкой дремлет дежурная медсестра, а у нее работает радио, еле слышно. В тишине…

*******

Время от времени страдание стучится к нам в двери, – говорил неизвестный. – Это правда. Некоторые открывают ему и принимают как дорогого гостя. Другие не открывают. Сидят за своей дверью, трясутся от страха и думают: «Когда же оно уйдет?» И очень немногие спрашивают себя: «Зачем я страдаю?»

– В каком смысле? Прямо так и надо спрашивать? – удивился второй голос.

– А вы не пробовали? – обладатель первого голоса добродушно рассмеялся.

– И что будет, если спросить? – смутился интервьюер.

– вы не бойтесь, просто спросите. Только не у меня, а у себя… Это же вы страдаете, когда страдаете.

– И что будет?..

– Ну, вот вы опять! – рассмеялся муж чина. – На самом деле ничего не будет. На этот вопрос просто нет ответа. Когда вы спрашиваете себя: «Зачем я страдаю?» То есть о смысле, о цели своего страдания спрашиваете… Вы обязательно упираетесь в черную стену. Нет хода, нет ответа. И знаете почему?

– Почему? – спросил второй голос.

– Потому что у страдания просто нет смысла! А теперь спросите себя, зачем вы любите.

– Но ведь на этот вопрос тоже нет ответа…

– Но что вы чувствуете? – голос радийного гостя стал серьезным.

– Ну, я… – растерялся интервьюер.

– Чувствуете или не чувствуете? – быстро и как-то по-деловому спросил мужчина.

– Чувствую, да, – признался журналист. – Ну… это же понятно, зачем люблю.

– Внутренний свет? – уточнил его гость, ни секунды не сомневаясь в том, что правильно «угадал».

– Да, – подтвердил ведущий.

– Вот, видите – вы можете говорить с самим собой! – чувствовалось, что гость очень радовался успехам своего собеседника.

– И неужели так просто?.. – ведущий и сам был так доволен своими успехами, что даже не верил им.

– Мы страдаем только до тех пор, пока нам кажется, что в этом мероприятии есть какой-то смысл, – тут голос рассказчика стал веселым, – какая-то романтика, если хотите. Но спроси себя: «Зачем я страдаю?» И тебе станет понятно – это абсолютно бессмысленная вещь!

Если кому-то нравится тратить время, силы на бессмысленные вещи, он, конечно, может этим заниматься. Грубо говоря, хочет страдать – пусть страдает. Но тот, кто хочет, чтобы в его жизни был смысл, просто не имеет права тратить ее на бессмысленные вещи! И первая из этих бессмыслиц – страдание, о котором вы меня спрашиваете.

А первая из вещей, которая, наоборот, наполняет нашу жизнь смыслом, – это наши чувства, наше отношение к людям, которые нам дороги. Да, мы не можем дать четкий, конкретный ответ на вопрос: «Зачем я люблю?» Но тут ведь и сам вопрос лишен всякого смысла! Зачем я люблю?! Спросили тоже! Это настолько очевидно, настолько важно, настолько где-то внутри, в душе, в душе каждого из нас, что и спрашивать-то как-то глупо! Люблю – да! И все!

– А это только любви касается? – уточнил ведущий.

Нет, совсем нет! Знаете, если вы смотрите на вещи поверхностно – а все мы часто этим грешим, – вы неизбежно попадаете в западню. Так устроен наш разум – то, что на поверхности, его путает. Поэтому мы должны научиться видеть суть вещей, не то, что на поверхности, а то, что за этой поверхностью. Страдание – это испытание, да. Но у самого страдания нет сути. Оно – пустышка. А у счастья есть суть, тут даже объяснять нечего. И так во всем.

– А можно пример? – попросил ведущий.

– Хотите пример? – задумался его собеседник. – Хорошо. Можно преподавать… ну, возьмем – математику, а можно быть настоящим учителем. И вы же понимаете разницу… Одно на поверхности, другое – внутри. А можно, например, танцевать – в ансамбле песни и пляски. Но можно и быть настоящим танцором – человеком, у которого душа танцует. Понимаете?.. Как у Ницше: «Я поверил бы только в то божество, которое умело бы танцевать!» Ну, право, он же не о фуэте говорил!

– Ну, и все же… – не унимался ведущий ночного эфира. – Как же отличить то, что имеет смысл, от того, что не имеет смысла?

Его гость снова рассмеялся:

– Я же говорю вам, просто спросите себя: «Зачем?» Себя спросите. И получите ответ. Уверяю вас, правда!

Пошли помехи, голоса стали пропадать.

И этот странный ночной разговор прервался.

Когда радиоприемник снова поймал волну, там играла музыка.

Хорошая, красивая, чистая музыка.

А Максим уже ответил себе на вопрос – «Зачем?

Теперь он смотрел на Аню, и ему нужно было ей что-то сказать.