Вера Галактионова - 5/4 накануне тишины

а значит — со мной.

И недовольно заворочался вдруг, забрюзжал невидимый Патрикеич:

— Ну — заладили! Степь да степь… И всё-то у вас ОГПУ виновато! Извините, конечно, за компанию! Зато какой-никакой, вредный ли — полезный, а порядок был. Не нами те решенья принимались, и никто нас про то не спрашивал. А приставлены мы были с батюшкой твоим — для порядка! Его и обеспечивали. Чтоб крепче становилась клетка государства! Чтоб, значит, не размывало ничего. Не разносило… Ууууу — порядок был! А остальное-то — не нашего ума дело считалось,

— та — хороша — тяпка — которая — остра — и — какие — могут — быть — вопросы — к — тяпке — безмозглой — калёно — железо…

— Что ж, Патрикеич! Поработал ты, селекционер, против нашего народа под руководством иноверной верхушки — придётся, придётся тебе, видно, потрудиться ещё, если не наработался ты как следует. Теперь уж — для международного порядка, — вяло ёрничал Цахилганов, глядя в больничный потолок. — Под штатовским флагом станешь ли работать так же прилежно?

— А что ж не поработать, когда своего хозяина у нас вечно нету? — едко поддел Цахилганова Дула Патрикеич. — Хозяин должен быть хоть какой, если сами, передравшись, в хозяева друг дружку не пускаем из века в век. И вы вот хозяевами-то стать не сумели… Распоряженья кто будет нам отдавать, калёно железо?! Мы ведь люди служивые, происхожденьем — из лакеев, мы за режимы не отвечаем… Умники, едрёна вошь. Вы от нас какую державу получили? И куда вы её могущество дели? Плясуны.

— Причём тут плясуны? На себя обернитесь. Выстроили рай на людской беде и гордитесь, — дразнил Дулу Цахилганов. — Конечно, не должен он был выстоять — на невинной крови возведённый, потому и полетел ко всем штатам,

— считай — в — преисподнюю…

— Поглядим ещё. Долетит ли! И куда тебя, такого святого судию, занесёт — тоже поглядим. Наворопятил-то сам — вон сколько: размотать в обратную сторону никак не можешь, — не верил в мыслительные способности Цахилганова старичище.

И огорчался дальше:

— А уж какой рай мы построили… Сам-то я видал его, что ли, рай? А? Я им пользовался, что ли? В лагерях-то всю жизнь проведши? Пожизненно — в лагерях, калёно железо, бессрочно!.. А вот тебе — грех меня порочить. Потому как пользовался раем — ты!

Во все тяжкие пользовался, конечно…

— Вон кто, оказывается, жертва у нас: Дула Патрикеич! — всё донимал старика Цахилганов. — Сколько тысяч людей ни за что в эту землю уложил, а — жертва!..

Однако старик исчез напрочь,

должно быть — от большой сердечной обиды.

И лишь обрывки его слов ещё носились в палате, угасая не сразу:

— А как же «Ослябя»?… Одну-то единственную лабораторию кто втайне под землёй сохранил? Целиком — для настоящего времени? Не знаешь, сынок? Вот то-то и оно.

Уж так мы её сохранили,

что и передать некому…

— Люба, не обращай ты внимания на Дулу, — попросил Цахилганов жену — и усмехнулся, вставая. — Старик начинал свою службу на севере. Когда-то, военным юношей, он жил некоторое время среди самоедов, и многому от них научился. А теперь прививает те же самые навыки мне… Люба, может, тебе нужно чего? Ты кивнула бы как-нибудь, я пойму.

— Он опять сказал «нет», — вдруг послушно откликнулась Любовь. — «Нет, — сказал Дух святый, — Я не сойду»…

— А почему? Почему? — терпеливо допытывался Цахилганов, склоняясь над ней. — Ты спросила?

Любовь молчала, слабо перебирая пальцами.

Она была далеко, в беспамятстве.

— …Н-да, — то ли восхитился, то ли закручинился Цахилганов. — Чем лучше жена, тем меньше её замечаешь…

И как это люди живут с яркими жёнами, изо дня в день? Должно быть, лишь на грани истерики. Как в комнате, оклеенной цветастыми красными обоями, должно быть.

— Спи, Люба.

Цахилганов вновь отправился к окну.

Заплаканная дневная степь поблёскивала проплешинами голой глины. Земное пространство зябло оттого, что ватное одеяло облаков было слишком, слишком высоко. Весь снег поднялся в небо по весне, и теперь не вернуть его оттуда до самой зимы, из долгого небесного кочевья. Тепло же солнечное, горячее всё не наступало, всё не пробивалось из выси, и привыкать к нему пока не требовалось. Оставалось только терпеливо зябнуть —

голой почве и беспомощному человеку.

В промежуточных состояниях природы люди думают много и бесплодно, раскачиваясь в некой мыслительной неопределённости, похожей на парение.

Ветер мотал редкие кусты караганника, гнул их к влажной земле.

— Каинова печать — это когда человек убегает от себя; убегает вечно но тщетно, — кивал, бормоча, Цахилганов. — Он только выскакивает из себя порою, и — снова видит то, что не хочет видеть.

Да, да, молчал, соглашаясь с самим собой, он… Зарастали по вёснам железнодорожные свежие насыпи, и старые, отработанные, завалившиеся шахты с высокими отвалами пустой породы. Но из просевшей, подрытой, унылой этой, похоронной земли выбивался, лез к небесному Солнцу странный кустарник!..

Редкий кустарник, невзрачный кустарник, страшный кустарник пил соки этой безымянно-могильной выпотрошенной земли —

и тянулся к настоящему, далёкому животворному Солнцу. Только вот сок в этих стеблях и листьях был траурным.

Он был чёрен. Чёрен!

Чёрен!!!

Навязчивые — состоянья — как — же — с — ними — справляются — опытные — психи?

Цахилганов закрывал глаза, прижимая ладонями веки, но только чёрные кусты топорщились во мраке перед ним, не глядящим. Караганник! Кругом вырастал сорный тёмный редкий караганник —

над теми, чьи силы и судьбы и чувства и удивительные познанья о мире бесследно сгорели в подземных каменных лавах… Сгорели дочерна…

«Кара-кан» — «чёрная кровь»… Запекшаяся неволничья кровь прорастала, лезла из этой земли

на волю.

Сквозь десятилетья.

Говорят, что выработанная площадь под землёю Карагана равна Москве — так широко разошлись, разветвились штреки многочисленных шахт, перетекающих иногда одна — в другую… Легко, конечно, представить, что среди множества заброшенных там и сям шахтных стволов дремлет где-нибудь, в глубине,

в кромешной тьме,

некая лаборатория

с особо секретными установками.

Для чего-то ведь именно здесь держали всех этих, уже — навеки безымянных, геохимиков и биокосмиков? Гелиобиологов и биофизиков? Для чего?

Но кругом теперь — один немой, сорный караганник, колеблемый степными ветрами. Кустарник, стебли которого тянут из земли почерневшую чью-то кровь — и возносят её каждым летом к Солнцу живому.

Кустарник-проводник.

Вдруг Внешний Цахилганов удивился:

— Да что это с тобой, неверный сын старого чекиста?! Блудный сын Главного чекиста Карагана? Тебя же никогда это особо не занимало,

— то — что — не — способно — было — доставить — тебе — удовольствия —

отчего ж ты так неспокоен теперь?

Цахилганов, расхаживая, подумал про Любу, про своё внезапно обнаружившееся бесплодие — и снова потёр глаза, будто в них попала колючая, режущая пыль, от которой он никак не мог избавиться.

— Как сказал Василий Тёмный ослепившему его Шемяке? — грустно спросил он зеркальное своё отраженье, пытаясь проморгаться. — Припомнить бы. «Ты дал мне средство к покаянию». Да, так… Наказанием, посланным свыше, закрывается зрение бытовое, обыденное. Но за то, и вместо того, открывается зрение иное,

— тогда — только — обретает — человек — способность — к — созерцанию — вечного.

Однако Внешний почему-то смиренного этого признания не принял. И даже рассмеялся —

суховато, дробно, неприятно:

— Ох, ты куда махнул! Сразу — в пылающие далёкие звёздные миры! Устремился — из реанимации — прямёхонько — в родство с огненными серафимами и херувимами. А грехи с себя на земле сбросил и целиком их, значит, внизу оставил самочинно… Исправить — тут — тебе ничего не хочется? Чтобы мысленный взор очистился до нужной тебе ясности?

— Легко сказать… — уныло ответствовал Цахилганов. — Для этого надо самому меняться. Ты думаешь, простое это дело — меняться, когда ты уж весь заматерел и окостенел?

Топот и крик в коридоре вернули его к реальности,

— там — снова — ловили — старуху — сбегавшую — от — обезболивания — к — очистительному — страданью.

Однако свежая попытка избавить потомков от кары, во всех последующих поколеньях, опять потерпела неудачу: щуплую больную, надрывающуюся в крике и слезах,

уже волокли обратно, уговаривая –

сейчас — выпьем — брома — а — тапочки — где — потеряли — не — дрыгайтесь — бабушка — вы — доктору — зубы — выбьете — пяткой — да — что — это — такое!