Питер Кэри - Кража

В 1966 году Доминик, как всегда, испытывавшая недостаток в средствах, предъявила миру шедевр позднего периода под названием «Ампер». Она выставила его на аукционе в Нью-Йорке, но «Сотбиз», памятуя о репутации этой особы, потребовали подписи комитета. Картину снова заколотили в ящик и отправили обратно в Париж. Этого-то случая и дожидался Ноэль — кто знает, может, он сам шепнул словечко в «Сотбиз» и успел убедить многих членов комитета в том, что над этим полотном поработала Доминик. Как раз эта картина оставалась нетронутой, однако Оноре считался главным экспертом, и с таким человеком лучше не ссориться: послушав его, члены комитета уже не доверяли собственным глазам. Вся история заняла не день, не два, а недели и месяцы. В раз-гар спора Доминик вошла в «Ля Куполь» и вылила на голову Оноре кувшин воды, но тем самым еще ухудшила свое положение, и в итоге комитет не признал аутентичность «Ампера», и «Сотбиз», вопреки всяким droit morale, отказались принять картину.

— Объявив «Ампер» подделкой, — продолжала Марлена, — комитет распорядился его уничтожить.

— Что?

— Картину сожгли.

— Вы смеетесь?

— Это же Франция. Поверьте на слово: таков закон. Вот почему нельзя доверять картины этим комитетам. Они обратились за помощью к полиции. Потом, конечно, правда все-таки всплыла: они сожгли подлинник. Разразился страшный скандаль.

— Сожгли Лейбовица?

— Хоть плачь, — сказала она.

— Так зачем он украл картину Дози?

Она прожевала еще кусочек хлеба и яростно закивала:

— Погодите — эта картина еще всплывет во Франции.

— Как? Почему?

— Он богат, заняться ему больше нечем. Как сумасшедший низложенный король, он пытается вернуть себе престол. Зациклился на «истории Лейбовица». Они с Бойланом оказались рядом в самолете, оба летели первым классом и разговорились. У Бойлана имеется Лейбовиц, Оноре — пиявка, присосавшаяся к вене. Глазом не успеешь моргнуть — он уже летит в Австралию. Берет с картины образцы краски (не то, чтобы он так уж аккуратно работал руками), возвращается в Париж и пишет отчет о состоянии этой работы. Отчет безумца: утверждает, что это — картина среднего периода, слегка подмазанная, чтобы придать ей вид более ценного произведения раннего периода. Почем он знает? По какому праву? Он возомнил себя душеприказчиком Лейбовица. Он — эксперт. Предлагает доказать это с помощью рентгеновских снимков, которых, однако, никто до сих пор не видел. Поверьте, Майкл, лично мне все равно. Я бы ни за что не стала портить произведение искусства. Вы дурно судите обо мне: правда, я бы ни за что этого не сделала.

И тут, к моему удивлению, Хью погладил жирной ладонью обнаженную руку Марлены, я увидел крупную слезу, повисшую на нижней реснице ее левого глаза, и тоже взял ее за руку. Что прикажете делать с моими чувствами? Где им место — на костре или на стене?

16

Марлена станет подружкой моего брата, у меня сосиски полопались, когда я сообразил, но это же не в первый раз я соображаю такие вещи раньше брата. Иногда мне хотелось врезать вмазать заехать ему, такой жестокий, так и не понял, что я был влюблен в Шлюху Алиментщицу сильнее даже, чем он. Мы вроде близнецов, в лучшем мы совпадаем. В «Бьюкенене» я положил ладонь на тонкую ручку Марлены и смотрел, как сочится влага печали из ее прекрасных глаз, такие голубые, никогда не видел, тонкие полоски ультрамарина, синева опала, Господи Боже, и все это — глаз человека.

Мясник вечно твердит, что Бога нет, и чудес не бывает, всех судит, обвинил Марлену в краже, но тут я подметил скверную усмешку на его лице, и мне стало дурно, как вообразил, чем он займется, толстому хрену его нисколько не помешает вынесенный ей без суда приговор. Художник всегда одинок, ОТШЕЛЬНИК, СВЯЩЕННИК, КОРОЛЬ, и тем не менее всегда ищет себе женщину, чтобы спрятать свою ЖИРНУЮ ИРЛАНДСКУЮ РЯШКУ промеж ее грудей. Кому не хотелось бы заснуть в аромате лаванды, исходящем от женской кожи?

Когда мы раньше жили в Сиднее, брат возил меня ПОСМОТРЕТЬ КЛАСС в Сурри-Хиллз, только сперва насмерть запугал презервативами и инструкциями, что можно и чего нельзя брать в рот. Я-то знаю побольше его, всегда знал. Девушки очень милые, БАТАРЕЕК НЕ НУЖНО, ИГРУШЕЧКА МОЯ, трое откладывали деньги, чтобы учить детей в средней школе, но Мясник всякий раз дожидался снаружи, пока я кончу. Говорил, что времени хватает, он пока посидит, подумает, но кое-какие мысли никогда ему в голову не приходили, и когда я прикоснулся к руке Марлены, мои мысли ушли в страну, для него навсегда закрытую, входа нет, ГРЕБИ ПО ДЕРЬМУ без весла.

В Бахус-Блате многих девушек звали Ма, Ва, Ла. Шутили на этот счет. Вду-Ва. Тоже шутка.

МАА-ЛИН, а не МАР-ЛЕНА, Ма-аалин Уорринер, Ма-аалин Боутрайт, Марлин О'Брайен, Марлин Репетти, и нисколько меня не удивило, что Марлена Лейбовиц была прежде Мааалин Кук и появилась на свет в Беналле, очень миленьком городке на севере Восточной Виктории, ненамного больше Бахус-Блата.

Братец удивился, потому что считал ее АМЕРИКАНКОЙ, а она — Марлин Кук, ее мамаша держала КОФЕЙНЮ. Из тех девушек, которые всегда ПИШУТ и просят рассказать ОТКУДА ВЗЯЛСЯ САХАР или О ПЕРВОЙ АВСТРАЛИЙСКОЙ МАШИНЕ. Узнав это, я с огорчением понял, что она придется под стать брату, ведь из-за него наш почтовый ящик номер 46 вечно оказывался забит БРОШЮРАМИ и ОБРАЗЦАМИ в ущерб нужным бумагам.

Сначала пишут, потом бросают родные места, чтобы превратиться, как она, в КАК БУДТО АМЕРИКАНКУ, специалиста по Лейбовицу, хотя все ее образование сводилось к средней школе в Беналле, откуда ее выгнали за плохое поведение, — она сама так сказала, чего же сомневаться? Меня тоже исключили из четвертого класса. Целую неделю я прятался под одеялом, рисовал на простынях. Они так и не узнали, какие картины мне представлялись, как близки они были к насильственной смерти, помилуй Бог. Кровь хлестала у них из глаз и ушей.

— И ты здесь, Хью, — обратилась она ко мне, уплетая свиную чевапи на Тейлор-сквер. — Кто бы в Бахус-Блате вообразил себе такое?

С этим я не был согласен, но спорить не стал, очень уж приятно было сидеть рядом с ней. И Мясник притих, улеглась БЕЗУМНАЯ ЯРОСТЬ, пробужденная картинами Красавчика и неотступной проблемой — он ВЫШЕЛ ИЗ МОДЫ. Марлена заказала блинчики со сливами и ТРИ ВИЛКИ, а когда я НАЕЛСЯ ДОСЫТА, мы вернулись на Бэтхерст-стрит, но сперва Мясник купил две бутылки «Д'Аренберг Дед Арм Шираз» по 53 доллара, по цене видно, чего он добивался: понравиться ей больше, чем я. Такова жизнь. Как-то он теперь вспоминает ту ночь, когда его жизнь полностью переменилась? Если о чем и заговаривал, то лишь о том, как мы забыли в ресторане мой стул и пришлось возвращаться и убеждать официанта, что это наша законная собственность. И не моя вина, что в Дарлингхерсте в такой час полно злобных пьяниц и преступников.

Наконец, мы поднялись по ступенькам дома на Бэтхерст-стрит и, не задерживаясь на первом этаже, прямиком устремились на второй. Освещение бальной залы оказалось лучше, чем мы могли рассчитывать; Мясник еще раньше повернул лампы, нацелив их на самую длинную стену, и теперь, несмотря на ущерб, понесенный в походе за моим стулом, у него хватило сил помочь мне расставить картины. Раз за деньги, два для красы. Птичка-шалашник, на хрен, раскладывающая ракушки и мертвых пауков перед самкой, ерошит перья, чтобы сделаться побольше, бегает взад-вперед, Господи ж Боже, чук-чук-чук.

До той минуты миссис Лейбовиц была ДОСТУПНОЙ, но тут глаза у нее утратили всякое выражение, и она сделалась, как говорится, профессионалом, стала в ТОЧНО ТАКУЮ ЖЕ ПОЗУ, как детектив Амберстрит в другом случае, правой рукой обхватила левый локоть, а левой рукой — подбородок, спрятала от нас свой милый ротик. Ведь не такого результата добивался мой брат?

Ничего не говоря, она молча кивала и, повинуясь ее жесту, мы, двое здоровяков, сворачивали один холст и прислоняли к стене другой. Господи Боже, я сам не понимал, что происходит. К «Дед Арм Шираз» никто и не притронулся, хотя его предлагали наряду с пауками и ракушками.

И тут она говорит:

— Я устрою вам выставку в Токио.

Господи Боже!

Такого я не ждал. А он? Не знаю. На его месте я бы с громким воплем пустился в пляс по всей комнате, ПЛЯСКА МЯСНИКА в бальной зале Артура Мюррея, но глаза Бойна оставались темными, сощуренными, как глаза папаши, когда он осматривал ухоженную скотину и прикидывал, не хворает ли она ЗАРАЗНОЙ БОЛЕЗНЬЮ.

— Где?

Рот мужчины приоткрылся скупой щелью, контраст женскому, широко раскрытому в изумлении. Окна распахнуты на улицу, слышен крик, ЗАПАД побил СЛАБАКОВ, как их тут называют. Женщина почесала обнаженную загорелую руку и спросила, хорошо ли он знает Токио. Он поджимался, будто она хотела кошелек у него из кармана вынуть.

— Каким образом вы устроите показ в Токио? — Лицо как скорлупа, вернее, как речная галька, не раскрыть, не пробиться к нутру.