Все хорошо, мам (сборник) - Безсудова Елена

– Не лезь – убьет! – предупредила она.

Муж надулся и завалился на диван – зырить телик.

Пусть дуется. Пусть зырит. Желтые бы не забыть – заказчица просила, чтобы ягоды соответствовали корпоративным цветам. Самовлюбленная сука с короной на голове. Небось обычная секретутка, а понтов как у поп-звезды. Где же желтые? Положила ведь на видное место…

Желтые ягоды нашлись под столом. Их ел Серафимин сын Савва. Ну как ел. Вытряхнул из пластиковой коробочки и размазывал по плитке на полу.

– Сходи за физалисом, – бросила она мужу.

– Что это за фигня? – Он вяло пошевелил заброшенной на спинку дивана ногой.

– Такие желтые ягодки. В магазине внизу продаются.

Муж потянулся, почесал живот и пошлепал в прихожую – надевать кеды.

Серафимин супруг и по совместительству отец Саввы был диванным человеком. Если выражаться точнее – не подающим решительно никаких надежд физиком по образованию и походником по призванию. Они познакомились на похоронах. Странно, конечно, но жизнь всегда сильнее смерти. Провожали в последний путь одного из бывших сожителей матери. Оказались рядом за поминальным столом, разговорились. Родственник со стороны новопреставленного. Из интеллигентной семьи: папа – математик, мама – библиотекарь. Физик по команде похоронного тамады хлопал стопочки за упокой, а в перерывах между прощальными речами утверждал, что любовь – это химия. Хвастался, что пальцами играет «Smoke on the water» на бабушкиных бокалах и умеет гнать домашний сидр. Даже аппарат сконструировал. Пригласил зайти как-нибудь. С яблоками.

Стали встречаться в неформальной обстановке. За сидром. В основном вечерами – днем физик дремал в лаборатории Богом и грантами забытого НИИ, а ночами выращивал капустные кочаны в компьютерной игре.

Возможно, их несмелый роман так и не трансформировался бы в брак, все же капуста, бабкины бокалы, сидр – ненадежно все это, если бы однажды молодой ученый не предстал перед Серафимой во второй своей ипостаси. Не пригласил ее в поход выходного дня. В какие-то Кимры. И там – раскрылся: развел костер и разбил палатку. Серафима капитулировала – женщины падки на первобытную романтику. Уже через неделю походник возлежал на ее тахте и ругал за дурной суп. «А свари-ка ты мне лучше уху из консервов!» – требовал он, и Фима бежала чистить лук и морковь. И как-то прижился.

Когда в матке у Серафимы завязался Савва, супруг заявил, что дети – это бабское. Люди науки выше скотских процессов. Она хотела было, следуя моде, взять мужа на роды, чтобы пробудить в нем отцовство, но мать, узнав об этом, пришла в ужас:

– Ты что, совсем офонарела? Ты же можешь обосраться прямо в кресле! И муж твой с тобой больше в постель не ляжет, помяни мое слово.

И Фима отказалась от прогрессивной идеи. Во имя сексуальной жизни. Во имя жизни вообще. Супруг вздохнул с облегчением. Умирая и заново рождаясь в каждой мучительной схватке, которые по приказу чьих-то голосов в родильной палате нужно было терпеть, она вытужила и крупного, как арбуз, сына, и послед. Увидев между ног кусок кровавого мяса с фрагментом черной пуповины, Серафима подумала, что послед похож на сердце, и не было в ее жизни зрелища прекраснее.

– И после родов к мужу не подходи. У тебя будут вы-де-ле-ния. Мужчина не должен видеть твои вы-де-ле-ния.

Впрочем, подходить стало и не к кому. Муж, отсидев положенную рабочую неделю в лаборатории, выходные тоже стал посвящать высокому. В команде спасательного отряда искал заблудившихся в лесу старушек. «Котик, каждый по-своему уходит от реальности. Скажи спасибо, что я не бухаю», – объяснял он свое новое увлечение. Волонтеру даже выдали рацию, которая отныне красовалась у него на ремне и издавала шипящие и булькающие звуки. Серафима умилялась. «Наш папа – герой», – неуверенно повторяла она одинокими ночами, укачивая Савву, которого мучил живот, и выделяя голубоватое молоко и вы-де-ле-ния.

А потом НИИ окончательно закрыли. Серафимина мама, которая, разумеется, не одобряла выбор дочери, узнав, что молодая семья сидит без денег, страшно обрадовалась и даже нашла «балбесине» работу – клеить конверты. Ее новый любовник работал начальником почтового отделения. Конверты предназначались для инвалидов, но что не сделаешь ради любимой дочери. Хорошая работа, творческая. Деньги пусть и смешные, зато тяжелые, правильные деньги.

Но Серафима и тут проявила упрямство и легкомыслие. Сложив и склеив тысячу листов формата А4, она сгребла их в охапку и выбросила в окно. Тяжелые деньги белыми чайками разлетелись по району. И стала печь торты.

– Разве это дело – торты? – пучила глаза Серафимина мама. – Я в нее столько вкладывала, а она вон что удумала – тесто месить! Розы кремовые ваять! Тоже мне кондитер! Даты шарлотку-то печь не умеешь, руки, понюхай, откуда растут. Торт, Фима, на хлеб не намажешь!

Серафима отвечала, что намазывать на хлеб почтовые конверты – тоже так себе затея. Мама поохала и отстала. Дочь оттачивала тортовое мастерство. Освоила сочник, медовик и наполеон. Изучила тонкости безе и меренги. Замахнулась на капкейки и маффины.

Диванный муж заявил, что печь торты дома – негигиенично. Он бы такое есть не стал. В доме, между прочим, полно детских какашек! И вообще, все должны делать профессионалы, с «корочкой». А Серафима – так, любитель.

Ее новому ремеслу радовался разве что подросший мальчик Савва. Еще бы! На кухне пахло пропитанными коньяком коржами. Мама давала попробовать вкусное тесто, которое можно было есть под столом или просто мять в ручках. И разрешала рисовать кисточкой специальной краской по белым кусочкам сладкой мастики, которые потом можно было положить прямо в рот.

Поначалу Серафиминых углеводных крепышей, растлителей стройных чресел, решались попробовать только соседи и подруги. Сначала осторожно, чайной ложечкой розочку сковыривали, а потом все смелее и смелее – целые куски в себя запихивали и нахваливали. Слава о домашней бейкери, медленная, но неумолимая, как русская весна, растекалась по городу. И случилось чудо. Крупная строительная компания заказала у домашней мастерицы трехъярусный торт на собственный день рождения. С фирменной символикой и витиеватой надписью. Облитый черным блестящим шоколадом. Размером с дом.

– В прошлом году, – жаловалась Фиме секретарша Элина, которой было поручено заниматься подготовкой к корпоративной пьянке, – торт оказался ужасным: красивым, но химическим. Фабричным. Есть невозможно. Вся надежда на вас, – строго заключила она и озвучила сумасшедший гонорар: десять тысяч рублей. Это был Серафимин звездный час. Пропуск в мир большого кондитерского бизнеса.

Торт она пекла два дня. Сначала томила в духовке многочисленные коржи, которые должны были еще остыть в холодильнике и пропитаться ромом. Затем готовила правильный вишневый конфитюр, из свежих плотных ягод, не какой-то там магазинный суррогат. Любовно взбивала нежнейший творожный крем, лепила фигурки, изображающие небоскребы, – они должны были венчать ее первый взрослый гастрономический шедевр. И, конечно, ягоды. Красные, черные…

– Эти твои желтые стоят бешеных денег, – проявил недовольство диванный скряга, вернувшийся из магазина. В руках он держал пакет с кумкватом. – Я взял другие, смотри, оранжевые. Обойдутся. Физалис им подавай. Сколько, кстати, они за это платят, – муж ткнул красным пальцем в облитые шоколадом коржи.

– Десять тысяч рублей, – шепотом, будто боясь спугнуть удачу, призналась Серафима.

– Десять тысяч за шоколадного урода? – поразился муж. – Понятно. Наворовали бабла и не знают теперь, куда потратить. Заказали бы лучше торт со стриптизершей внутри.

– Почему это он урод? – вступилась за свое творение Серафима.

– Кривой какой-то. Непропорциональный. Верхний ярус слишком громоздкий, может рухнуть. Это я тебе как физик говорю.

– Сам ты урод!

– Я ухожу, – сказал муж и сделал демонстративный шаг к дверям.

– Вали, – согласилась она.

– Я совсем ухожу! К маме!

– Вот и иди!

Савва заплакал. Мать выдала ему марципанового зайца.