Наталия Медведева - Мама, я жулика люблю!

На спектакле в Кораблестроительном институте Станиславская решила быть зрителем. Назначила ответственным «Царя». Ну, мы устроили!

Водяные — я и еще пять девочек в возрасте от девяти до двенадцати — порадовали студентиков. Зал упал, когда прожектора осветили сцену, затянутую зеленым плюшем, и из-за всевозможных возвышенностей стали выползать нимфетки-вампирки, извиваясь в такт музыке «Я — Чарли безработный». В зеленых трико и купальничках, выкрашенных домашними способами, мы прорезали дыры, и из них торчали клочья мочалок, изображающих водоросли. Волосы у всех были распущены и начесаны дыбом. Глаза подведены до кончиков ушей, а губы накрашены зеленовато-синим цветом. Вместо миленького кваканья мы истошно вопили что-то вроде: «Е-е!» или «Я-я!» в стиле рока или хуй знает чего. Моргана-Люська выходила не как волшебница, а как предводительница малолетних блядей. Станиславская устроила нагоняй «Царю», который вообще ничего не знал — он пиво пил за кулисами.

Ночью, на пляже, я играла эти сценки Александру. И он хлопал. Радостно, восторженно! Я мечтала, что он придет в театр, будет смотреть на меня, сидя в темном зале. А потом прибежит за кулисы с цветами… И теперь ничего этого не будет?!

Будут морочащие мне голову, с первых же минут мне не нравящиеся! В которых я буду подмечать все, потому что не смогу себя обманывать. У Ольги таких много. Разных. Разные… Все они одинаковые! Только бы до пизды поскорей добраться, а потом свалить. Что они, будут вдаваться в нюансы моей души?! Какая к хуям душа? — пиз-да! Вот и весь ответ — пиз-да.

18

Укурились мы не в куски, но прилично. Я позвала Ольгу, и мы вчетвером кайфовали. Флер принес бобину «Дорз». А бабушка, кайфолом, все время заходила в комнату и просила сделать музыку тише. Я в конце концов заперла дверь, и мы смеялись, когда она дергала ручку, а я не открывала. Я сперла у нее папиросы. Флер выдувал табак из беломорины и смешивал с планом, который держал в сапоге под пяткой.

Дым стоял. Мы плыли. Ромчик сидел на полу в уголке, и я все время ждала, что он плюнет. Он только хихикал. Мы все смеялись. Я иногда впадала в тоску, прислушиваясь к словам песен. «Донт ю лав хер мэдли?» Никто не понимал слов, и я с возмущением и восторгом переводила: «Неужели ты не любишь ее по-сумасшедшему?» Странно по-русски звучит. Или я не так переводила?… Они ушли, и я еще долго слушала «Дорз». Саша, неужели ты не любишь меня по-сумасшедшему? «Девочка, ты должна любить своего мужчину» — я-то его люблю, а он…

Бабушка возмущалась, что мы так накурили. И что, мол, за табак такой едкий! Она, конечно, не знает, что такое план. Она из другого мира. И про свой мир она ничего не рассказывает. Родители боятся рассказывать. Я им тоже ничего не рассказываю. Так и живем — ничего друг о друге не знаем. Только предполагаем, догадываемся. И они, конечно, подозревают меня во всех грехах, которые я совершила?…

В школе, как всегда после летних каникул, задано сочинение. О том, как провели лето. И о чем же я напишу? Придется врать. Ношу Ольгино платье цвета хаки — вроде школьного. И передник ношу. Выхожу из школы и засовываю его в портфель-сумку, по поводу которой уже сделали замечание — вы, мол, не студентка. Передник придется гладить каждый день. Под пальто его не спрячешь — теплынь еще. Иду по каналу Грибоедова, а вокруг… Бабье лето.

Свист. На моей спине, наверное, выросло что-то — я съеживаюсь, горблюсь. Иду. Не оборачиваюсь. Я знала! знала, что он вернется! Но страшно, стыдно. Перехожу на другую сторону улицы — подальше от воды. И я уже вижу его.

Нет, не его. Белую рубашку. Мой брат носил белую рубашку, когда был женихом. Он был такой испуганный и влюбленный, когда привел свою будущую жену к нам домой. А я сидела на горшке в бабушкиной комнате и поглядывала на них из-за шкафа…

— Ну что, сука — не оборачиваешься?

Он уже держит меня за руку. Поддатый. Но какой же прекрасный! Нахальная рожа блестит. Подстригся. Брюки новые. Какой наглый и любимый! Наверное, я унаследовала от тетки нервный тик — руки трясутся.

— Во-первых, я не сука. А если и сука, то ты мне больше не хозяин!

Мне хочется ударить его. По голове. Мать навела столько справок о нем. Свободный диплом у него из-за травмы, полученной во время военной подготовки. Мать уверена, что это травма головы — он кажется ей ненормальным. Вот по его травмированной голове и ударить. Как смел он уйти?! Как смеет он возвращаться?!

Мой возлюбленный нахал вдавливает меня в стену всем своим атлетическим телосложением. И целует, целует меня. Говорит мне что-то в ухо. И в него же целует.

Мать сказала, что он запугал меня. Что я под его гипнозом и боюсь теперь с ним расстаться. Пусть! Пусть тогда гипноз не проходит!.. Я плачу, но мы идем уже рядом. Он несет мою сумку, а я держусь обеими руками за его бицепс.

И скорей, скорей в постель. Шампанское — на потом! Потому что, когда он будет во мне, это как бы до конца докажет, что мы да-таки, вместе! Неважно, что не получается у нас ничего. Будем трогать друг друга, ласкать. У нас столько времени…

— Ну что, школьница, где же твоя форма?

Довольно оригинальная идея — передник школьный на голое тело. Я достаю его из сумки-портфеля. Было бы здорово повязать и галстук пионерский! Но я уже не пионерка. Вместо красного галстука я крашу губы красной помадой.

— Вот. Это вся ты — голая школьница!

Пух! Шампанское. Александр сажает меня себе на колени, поглаживает левую грудь, выскользнувшую из-под лямки передника.

— Ну, ослик. Как жила без меня, с кем еблась? Говори, как на духу.

— Ни с кем я не ебалась! Я страдала. А ты — негодяй! Отправил в школу и бросил.

Сашкин член, чувствуя мою попу, смешно подпрыгивает.

— Я укурилась на днях. Во сне я, кажется, что-то делала. Но ваш член, Александр Иваныч, незаменим. Так же, как и ваши руки.

Этими руками он кладет меня на спину и трогает, трогает.

— Я скучал по твоим ноготочкам обкусанным. По этому среднему пальчику, всегда в чернилах…

Нам приходится идти на улицу. К телефону-автомату. Звонить моей матери.

_ Слушай, мамуля, ты только не переживай. Я не приду. Но в школу я пойду завтра. Обязательно.

У матери незнакомый голос по телефону. Может, это от шока. Она-то думала, что все! закончено…

— Опять потянулся его шлейф… Как ты можешь, как тебе не стыдно!

— Мне не стыдно — я его люблю!

Последние слова я говорю больше ему, чем матери. Он прижался лицом к стеклу кабинки. Корчит рожицы. А мама повесила трубку.

Какой он хозяйственный! Все умеет. Несмотря на то, что с матерью живет. И такой чистюля! Тысячу раз руки вымоет. Он их даже перед писаньем моет — «что же, я свой член грязными руками трогать буду?!» Оказывается, чтобы картошка быстрее сварилась, ее надо класть в кипящую уже воду. Я люблю кусать помидоры, а не разрезанными на дольки есть. Это напоминает пляж Дачи Ковалевского и двухдневную дорогу в поезде.

Какие жаркие дыхания у нас под одеялом! А я еще пою: «Клены выкрасили город колдовским каким-то цветом. Это значит — наступило бабье лето, бабье лето…» Кто-то сказал, что это вовсе не Высоцкого песня. Хоть что-то не Высоцкого! «Я кучу напропалую с самой ветреной из женщин…»

Эти слова надо очень четко произносить — раскатисто — напрррропалую, вветррреной…

— Все, что нельзя, — тебе нравится… ветреная ты женщина…

19

Голова, как свинец. Александр тащит меня из постели, а я не выпускаю подушку из рук. Будильник тарахтит. Пожалуйста, еще минуточку, сон досмотреть. Ну не тащите вы меня…

— Ну, давай же, вставай! Опоздаешь ведь!

Я не открываю глаз, улыбаюсь и тяну его на себя, обратно в постель.

Как можно ебаться утром? Не соображаешь ведь ничего! Рот слипшийся, с неприятным вкусом. Тело бесчувственное. Фригидное. Но лучше поебаться, чем идти в школу. Поебаться — значит опоздать. А раз опоздать, то и не пойти…

Ты меня еби, Сашенька, а я посплю еще немного. Какая пиписька утром склеившаяся! Как дольки зефира. И хуй кажется колючим. Почему у мужиков всегда хуй стоит по утрам? От постельного тепла, может? И все они хотят этот свой хуй колючий засунуть в тебя. Впихнуть, затолкать. И им даже безразлично, как ты реагируешь. Самая эгоистичная ебля с их стороны по утрам. Днем, вечером и ночью — совсем иначе ебутся!.. Но сейчас ведь я сама его позвала!

— Ты нахалка, Наташка! Учти, что этот твой прогул не на моей совести. Я тебя поднимал.

Мы сидим на кухне. Я завернута в одеяло, он — в трусиках. Пьем кофе.

— Что ты так переживаешь? Не ты ведь школу прогулял.

— Я переживаю, потому что Маргарита Васильевна с меня спрашивать будет. Понятно? Не хватает только, чтобы я стал злодеем, лишившим тебя образования!

Сижу, покачивая голой ногой в огромном Сашкином тапке, помешиваю лениво кофе.

— Ты и так уже злодей. Никуда от этого не денешься. И ты от меня никуда не денешься — потому что не хочешь. Вот.