Арно Гайгер - У нас все хорошо

— Он аргументирует это тем, — говорит Йоханна, — что мои требования — это попытка заполучить над ним власть, потому что у меня появится возможность его контролировать. А если я пытаюсь доказать, что ключ мне нужен не для утверждения собственного «ego» или для того, чтобы завладеть его собственностью, тогда он задается вопросом, зачем мне в таком случае вообще нужен этот ключ. И раз я так и так собираюсь извещать его о своем приходе, тогда это всего лишь пустые угрозы, которых он не понимает.

Филипп замечает:

— Хорошая аргументация, против которой особо не возразишь.

— Возможно. Тем не менее это наглость. Ведь мы муж и жена.

— Кому ты это говоришь.

И хотя Филипп воспринимает игру ума вокруг брака Йоханны как ненужную нагрузку, как ловушку, в которую он однажды уже угодил, он думает: а может, все это совершенно нормально, — если у тебя связь с замужней женщиной и матерью ребенка, то приходится постоянно разбираться в психологических подоплеках отношений этой женщины с ее мужем и наоборот. И тут ему вдруг приходит в голову и он поражается сам на себя: столько лет мириться с таким положением как с чем-то само собой разумеющимся — быть вторым номером и безропотно довольствоваться со дня свадьбы Йоханны ее любовью на пару часов и без возражений принимать ее заверения, что она любит его гораздо больше, чем Франца, раз до сих пор не произвела от того на свет пятнадцать детей, а ограничилась одним, и то незапланированным, ребенком.

Йоханна продолжает:

— Этот ключ от мастерской стал своего рода символом власти. Но я сказала вчера Францу, что плевала на то, чтобы передавать ключ из рук в руки ради сохранения мира. Теперь пусть думает, что он с успехом защитил сферу свою интимных отношений с искусством, а заодно и со своим творческим кризисом.

И после небольшой паузы:

— По-моему, пусть катится к черту, и чем быстрее и раньше, тем лучше.

Но все эти заявления и как бы замелькавшие надежды на счастье не производят на Филиппа после стольких лет разговоров об этом должного действия.

— Я весь внимание, — только и говорит он.

— Вот увидишь, — уверяет Йоханна. — У меня с Францем не получится уже ничего путного.

— Как сказано, я весь внимание.

— Подожди еще немного.

— Да я уж подожду, это точно. Кто долго ждет, тот и королем стать может.

— Спорим?

— Правда, голым королем.

(Подведем итог: Йоханна никогда не стала бы меня обманывать или только в крайне редких случаях. Мы могли бы быстренько сотворить ребенка, или двух, или даже… Нет, ничего этого не будет.)

— Ну давай поспорим, — настаивает Йоханна.

— Кружка пива в Техасе, американские бои без правил в грязи[27] и впредь для меня привилегия секса без презерватива.

— Получишь.

— После дождичка в четверг.

Она насмешливо поднимает брови.

— Потому что я выиграю.

Она лупит руками по воде и без оглядки разбрызгивает ее Филиппу в лицо и на дверь. Потом еще раз напускает горячей воды. Пена для ванны почти полностью осела и растворилась, остатки ее образуют неровные линии вокруг выступающих над поверхностью воды частей тела. Они кругами поднимаются с льющейся водой и доходят Йоханне до груди. Филиппу бросается в глаза, что соски Йоханны торчат вызывающе радостно, что не соответствует ее общему настроению, зато вполне гармонирует с теплым и влажным помещением, мягким, насыщенным парами светом, исходящим из голой лампочки под жестяным колпаком.

Филипп говорит:

— Я не могу похвастаться, что я абсолютно незакомплексованная личность, но ключ от дома дам тебе без колебаний. Тем более что у меня есть не менее дюжины дубликатов.

— Очень прошу тебя, ну пожалуйста.

Он смотрит ей промеж ног. Ему хочется увидеть ее промежность в скользкой, голубоватой от ароматической соли воде. Но у нее на лобке, на жестких волосах зависли жемчужинками маленькие капельки воздуха, и это настолько его удивляет, что он переключается на другие мысли. Сердцебиение постепенно успокаивается, и он смотрит, а как у него там, не висят ли такие же маленькие жемчужинки и на его не таких жестких волосах. Нет, не висят, нет там ничего, и ему очень хотелось бы знать, почему такая дискриминация.

Йоханна тем временем продолжает рассуждать:

— Франц до такой степени меня раздражает, ты не поверишь. Он, и он, и только он. Он, он, он. Только один он. Я больше не могу это выдержать. Он и его скульптуры, он и его мастерская, он и его город, он и его машина, он и его черный верблюд. Его фотографии, его ботинки, его штаны, яйца, его голова и его плохое настроение. Он жутко действует мне на нервы своей персоной.

— Знаю, знаю, — говорит Филипп, давая ей понять, что он в курсе того, что еще может сказать Йоханна.

И чуть позже из тех же соображений он повторяет:

— Удивлен, крайне удивлен.

Вскоре они вылезают из ванны и встают под душ. Еще стекает, булькая, вода, а они уже спустились вниз, в швейную комнату, единственное, кроме ванной, помещение, расчищенное Филиппом. Вместе с мебелью исчез и несколько печальный запах полировки, вощеной бумаги, хранившейся в шкафу, да и самих старых людей. С верхнего этажа Филипп притащил пружинный матрац, застелил его чистым бельем и расположил под окном. Филипп тащит Йоханну на этот матрац. Он нервничает, но не из-за бабушки с дедушкой, этого застывшего изображения супружеской пары, холодно глядящей на него со стены, а от осознания, что переспит сейчас с Йоханной и в эти выходные дни это будет единственный раз, когда Йоханной движет уверенность, что развод с Францем уже решенный вопрос. И дело тут не в его, Филиппа, желании и воле, стоит ему лишь об этом задуматься. Он уверен, что фантазии Йоханны о разводе есть не что иное, как революция последних дней апреля, анархическое междуцарствие, которое даже май не переживет. Все это представляется ему как перемигивание с недомолвками и ложью, как перманентная смертность надежд. Тем не менее он запускает сзади свою левую руку в расставленные с готовностью ноги Йоханны, средним пальцем вперед, и все лишь потому, что не хочет упустить короткую передышку, предоставленную ему ссорой Йоханны с Францем, не получив от этого сексуальной выгоды. Он чувствует прикосновение ее языка к своему правому плечу, неутоленное, печальное наслаждение.

— Ты слышишь? — спрашивает она.

И потом, прежде чем ее язык заскользит по его шее:

— По шкале Ламонта[28] силу ветра в четыре балла определяют по тому, как он воет в трубе.

Действительно, в трубе воет.

Среди ночи его будит звонок сотового телефона Йоханны. По тому, как она отвечает, ясно, что на другом конце Франц. Она говорит, что находится у подружки, и что ее только что рвало и еще у нее понос, и что она чувствует, что через пару минут все начнется сначала. И если он хочет что-либо сообщить, пусть говорит, да покороче, потому что она не хочет одновременно и в сортире сидеть, и по телефону разговаривать. Через секунду, что-то бормоча, она нажимает на красную кнопку, потом выключает телефон и опять обращается к заметкам Филиппа, от чтения которых ее оторвали.

Вся эта ситуация кажется Филиппу похожей на странный, но почти реальный сон. Он прижимается к голым бедрам Йоханны. В этом положении он с удовольствием бы опять заснул и посмотрел бы, будет ли продолжение сна. При этом он слышит, что говорит Йоханна, и в ее голосе по-прежнему звучит оттенок раздражения:

— Я сейчас как раз читаю, что ты тут набросал о своих предках и происхождении этого пушечного ядра. Не самая светлая мысль, я знаю, но ты такой же халтурщик, как и Франц. Ты пишешь прилежно, и это тебе легко дается, но на самом деле у тебя каждое слово сплошной сумбур, потому что в действительности неясен замысел. Пустое времяпрепровождение. Знаешь, я, наверное, могла бы согласиться с тем, что благодаря неудачному стечению обстоятельств ты слишком рано оказался оторванным от генеалогической связи поколений, которая обычно или, по крайней мере, не так уж редко существует в роду, именно благодаря ей и передается от одного поколения к другому история рода. Но я должна тебе напомнить, что по меньшей мере твой отец еще жив.

— Но только он разучился разговаривать за минувшее столетие.

— И поэтому лучше накручивать собственные истории рода, да? Хотя за одно это тобой уже можно было бы восхищаться. Я думаю, что смогла бы, если бы ты не выпендривался, а действительно по-настоящему взялся за работу, то есть я хочу сказать, если бы ты историю своего рода — ну ладно — пусть бы выдумывал, но без выпендрежа. Не обижайся на меня, но на роль отпрыска описанных здесь героев ты совершенно не годишься.

— Ну да, я уже подумал, — смущенно бормочет сонный Филипп.

Он догадывается, что Йоханна снова весьма трезво смотрит на вещи с полным сознанием того, что он, Филипп Эрлах, не тот человек, который вырвет Йоханну Хауг из ее пропащего брака.