Франц Фюман - Избранное

Когда волк услыхал, что я в монастыре, он пришел ко мне туда и спросил, с чего ему начать, дабы тоже сделаться монахом. Я ему сказал, что первым делом надо научиться звонить в колокол. Это ему понравилось. Я велел ему лечь на спину, связал ему ноги, подвесил его вместо языка в самый большой колокол и начал изо всех сил дергать за веревку. Волк принялся жалобно выть, сбежался народ, и когда люди увидели, как волк раскачивается на колокольне, они подумали, что туда сам черт забрался, вооружились дубинами и давай дубасить косматый этот язык, да так, что чуть не перебили ему хребет! Вот какие грехи я совершил против волка, и этот еще не самый страшный!

— Так рассказывайте дальше, — сказал барсук, и лис продолжал свою исповедь.

— В другой раз, — повествовал он, — мы с волком пришли в окрестности Юлиха, и я привел его к дому одного священника, где, как я знал, висит здоровенный окорок. Волк жадно прогрыз дыру в стене кладовой, ему давно не попадалось никакой добычи, он отощал от голода и был худ как щепка. Поэтому он наелся окороком до отвала и так набил себе брюхо, что чуть не лопался и с раздувшимися боками не мог уже вылезти обратно через дыру. Увидев это, я проворно выскочил из кладовой и поднял большой шум, а чтобы народу сбежалось побольше — ведь я хотел, чтобы волка прикончили, — я вбежал в дом к священнику, тот как раз обедал и на столе у него стоял замечательный жареный каплун. Я впрыгнул на стол, схватил каплуна и был таков. Поп давай кричать: «Караул, грабят!» — и хотел было за мною погнаться. Но ему мешало его толстое пузо, и, вставая, он опрокинул стол. Жаркое, компот, овощи и яичница — все свалилось на пол, а поп с криками «Держи вора! Бей его!» поскользнулся и сел задом в миску с малиновым компотом. Теперь уже все орали: «Бей его, бей его!» — гнались за мной и не отставали, а громче всех орал поп в компоте. А я все бежал и бежал к кладовой, где сидел в плену волк, и там, в аккурат перед дырой, бросил каплуна.

Подбирая с земли каплуна, поп услыхал, как в кладовой орудует волк, тут все заметили дыру — и волку пришлось худо! Крестьяне так его отдубасили, что он лежал будто мертвый, тогда они протащили его по улицам и бросили в навозную яму. Там, в вонючей жиже, волк провалялся всю ночь, и как ему все же удалось оттуда выбраться, для меня навсегда останется загадкой.

— Продолжайте, — сказал барсук, и лис повел рассказ дальше.

— Недолгое время спустя, — исповедовался Рейнеке, — волк пришел ко мне и предложил заключить союз: мы будем охотиться сообща, а добычу делить. Но волк был со мной нечестен; ему очень хотелось наесться курятины, а без моих плутней ему бы ни одной курицы не поймать, это он понимал. Стало быть, я должен был надуть волка, прежде чем он надует меня, и я рассказал ему про куриный насест, на котором обычно спали семь кур и жирный петух.

Был час пополуночи, когда я подвел волка к курятнику и подстроил так, что он в своей алчности забрался туда раньше меня. Я просто ему сказал: «Кто заберется первым, сцапает, конечно, самую жирную курочку». Волк тыкался носом во все углы, но никаких кур не нашел, и неудивительно, ведь я уже всех повытаскал. «Нет здесь кур, братец», — проворчал он, но я возразил: «Заберись-ка поглубже, они же прячутся!»

Волк осмелел и стал обшаривать весь насест, а я тихонько вылез наружу, убрал подпорку, державшую окно открытым, и оно с грохотом захлопнулось. Когда волк услыхал стук, он испугался и плюхнулся с насеста вниз на пол птичника. Это разбудило спавших там крестьян. Они зажгли свет, увидели перед собой распростертого на полу волка, и он снова чуть было не лишился жизни и спасся лишь с большим трудом.

Так исповедовался Рейнеке, а в заключение он сказал:

— Видите, племянник, какой я грешник. Я всем сердцем раскаиваюсь в содеянном. Прошу вас, отпустите мне мои грехи и наложите на меня епитимью, я буду терпеливо ее соблюдать.

Разумеется, Гримбарт не собирался мучить своего дядю строгой епитимьей. Он обломил веточку, трижды легонько стеганул Рейнеке по спине и сказал:

— Отныне, дорогой дядя, вам отпущены все грехи, совершенные вами в прошлом. Постарайтесь теперь исправиться, творите добрые дела, не грабьте больше и не убивайте, не совершайте злодеяний, и господь воздаст вам сторицей!

— Этого я и буду придерживаться, — заверил Рейнеке, после чего оба встали и продолжали свой путь к королевскому двору.

Идя своей дорогой, они вышли из лесу на равнину, где по правую руку виднелся монастырь, построенный из красного кирпича. В том монастыре жили монахи, любившие вкусно поесть, а потому державшие множество кур, гусей, уток и прочей птицы. Рейнеке это знал и оттого сказал барсуку:

— Ежели мы пойдем мимо монастыря, то изрядно сократим путь!

Гримбарт согласился, а Рейнеке своим острым взглядом разглядел, что возле монастырской стены в поисках корма копошатся в земле куры. Чем ближе они подходили, тем быстрее он зыркал глазами, и они все чаще останавливались на жирном и крупном молодом петухе. Вдруг Рейнеке сделал гигантский прыжок, и вот уже в воздух полетели перья, и петух испустил последний вздох.

— Несчастный! — вскричал барсук Гримбарт. — Что ты делаешь? Разве давеча ты не поклялся, что отныне будешь вести праведную жизнь и перестанешь убивать и грабить?

— Простите меня, племянник, — отвечал Рейнеке. — Я совершенно невиновен. Все это вышло из-за моей задумчивости. Я размышлял о священных предметах, а мои лапы и зубы действовали без моего ведома. Но такое действительно не должно больше случаться! — С этими словами он опять вернулся на дорогу.

Путь их пролегал дальше по узкому мосту. Но Рейнеке беспрестанно оглядывался на монастырских кур, и если бы в эту минуту явился охотник и стрелой отсек бы ему голову, то она полетела бы прямиком к курам. Гримбарт заметил странное поведение лиса.

— Рейнеке, Рейнеке, — сказал он, — ненасытный грешник, где опять блуждают твои глаза!

— Ах, племянник! — отвечал Рейнеке. — Как вы все-таки плохо обо мне думаете! Я скорблю обо всех несчастных курах и петухах, что у меня на совести, а чтобы моя вина терзала меня сильнее, держу перед глазами этих бедных птиц и творю за них благочестивые молитвы, вот и все.

Гримбарт промолчал — он-то хорошо знал, в чем дело. Они пошли дальше, но у Рейнеке голова всю дорогу была повернута назад, к курам, покамест они не скрылись из глаз. А когда впереди показался двор и замок короля, Рейнеке охватила тоска и безмерный страх.

Когда при дворе услыхали, что прибыл Рейнеке, то сбежались все, и малые и великие, и теснили друг друга, чтобы увидеть лиса, потому что все собирались на него жаловаться. Однако Рейнеке напустил на себя беспечный вид, спокойно прохаживался рядом со своим племянником барсуком, раскланивался то с одним, то с другим, отпускал шутки и вообще вел себя так свободно и непринужденно, будто ни у кого не взял и нитки.

И вот он предстал перед троном короля Нобеля, поклонился, как подобает, и заговорил:

— Всемогущий государь, прошу вас, выслушайте меня, ибо другого такого верного слуги, как я, здесь, среди всех этих господ, вам не найти. Я знаю, многие поносят и оговаривают меня. Однако вы, государь, мудрейший изо всех, и это утешительно, так как ваш приговор будет справедливым. А потому не слушайте клеветников и предателей, они ненавидят меня лишь за то, что я думаю единственно о вашем благе и являюсь, государь, вашим преданнейшим слугой!

— Замолчите! — в досаде прикрикнул на него король. — Замолчите, прошу вас! Ваша лесть для меня — пустой звук! Вы нарушили мир, который я велел провозгласить, и за это преступление должны понести кару. Вот стоит петух, по вашей вине, злодей вы этакий, он потерял всех своих детей!

Тут король поднялся и зарычал так, что задрожали деревья и горы:

— С чего это вам вздумалось твердить, будто вы мой вернейший слуга? Только стыд и позор навлекаете вы на меня такими словами! Вот, взгляните на моих людей: Браун изувечен, а Хинце наполовину ослеплен, и это ваша работа! Довольно болтовни, начинаем суд — здесь вы увидите многих, кто намерен на вас пожаловаться!

— Разве я повинен в прожорливости Брауна, государь? — поспешно воскликнул Рейнеке и сразу продолжал: — Зачем же медведь так безудержно рвался есть Рюстефилев мед? Я ему не советовал, но он не пожелал меня слушать! А уж коли ему пришлось драться с крестьянами — господин Браун здоровенный малый, отчего же он не защищался как следует и не выместил на крестьянах свой позор? Он бежал, этот трус, просто взял и уплыл прочь!

А уж коту Хинце лучше бы помалкивать: я предоставил ему кров, но ему приспичило идти таскать мышей! Я предостерегал его, даже когда мы уже стояли возле пасторского сарая, и предлагал скромный ужин, но он тоже не пожелал меня слушать! Так обстоит дело с ними обоими, но ежели вам, государь, нравится наказывать за это меня, невиновного, то я готов терпеть. Поступайте со мной, как вам будет угодно, я в вашей власти. Вы можете меня оправдать — что было бы справедливо, — но можете и осудить, можете сварить в кипятке, повесить, обезглавить, ослепить, четвертовать — что бы вы со мной ни сделали, все я приму как должное. Однако если вы хотите предать меня суду, то на этом суде я буду говорить только правду и только по делу, пусть даже во вред себе самому!