Мужчины о счастье. Современные рассказы о любви - Емец Дмитрий Александрович

– Вы глухой? Вам каким языком говорят?

Глупую бабу явно зашкалило. Ворсянкина тоже зашкалило. Дело было не в десяти рублях. Оскорблён был сам принцип, по которому он жил.

– Что же ты? Действуй! Если не можешь купить, тогда похить! Это будет романтично! Схвати меня и беги! Беги! Тебя не догонят! – с беспокойством и страхом воскликнула мясорубка.

«Вот ещё! Чтобы меня из-за тебя в полицию забрали! Ишь ты, экстремистка какая! Нет уж, милая, лежи тут и дальше, пускай тебя кто-нибудь другой купит», – возмутился Ворсянкин. В его сознании замаячил уголовный кодекс. Подбивая его на похищение, мясорубка совершила непростительную ошибку.

Андрей Андреич по-рачьи, словно против воли уносимый волной, попятился, повернулся и, втянув голову в плечи, быстро засеменил к автобусу.

– Чёрт тебя возьми! Ты не можешь так просто взять и уйти! – испуганно кричала ему вслед мясорубка. – Это был мой единственный шанс! Стой, безумец! Ты будешь проклят, нелюбим, сух! Я была твоей судьбой! Слышишь: судьбой! Стой, трус!

Мясорубка молила, стонала, рыдала и угрожала, говоря об одиночестве и о любви, но Андрей Андреич не слышал её. Прижимая к груди маргарин «Пышка» и венгерский горошек, он спешил прочь, прочь…

«Щёлк-щёлк», – сказала клавиатура компьютера. «Клац-клац», – торжествующе произнёс калькулятор Casio. Они победили.

Максим Лаврентьев. Будапешт как повод

В один из вечеров минувшего августа мы с Фрузсиной любовались будапештским закатом, облокотившись на перила цепного моста Сеченьи. Я прилетел около полудня, но города, по уважительной причине, увидеть толком ещё не успел. Уже вспыхивали и разгорались гирлянды огней, обозначая центральные улицы; внизу по Дунаю плыли под весёлую музыку набитые туристами речные трамвайчики. За мостом, в забегаловке у подножия покрытого зеленью холма Геллерт, нас ждали друзья Фрузсины, отмечавшие какой-то праздник, однако мы не спешили туда – часы, проведённые в гостиничном номере за сдвинутыми шторами, на сегодня лишили нас прыти.

Даже Фрузсина, обычно довольно бойко что-то чирикающая по-русски (она сама недавно прилетела из Москвы, где проходила практику в МГУ и где мы случайно познакомились), теперь притихла. Отклеившись от перил, я шутливо потрепал её волосы, скользнул рукой вниз и легонько шлёпнул по заднице (Фрузсина при этом чуть вздрогнула). В ответ она прижалась ко мне.

– Ти шчастлив?

Девушка смотрела на меня, и в её взгляде с поволокой угадывал я своё собственное отражение с блуждающей по усталому лицу блаженной улыбкой.

Фрузсина ничего не знала.

Дело, видите ли, в том, что восемнадцать лет назад я учился в Литературном институте, почитывал книжки, пописывал стишки и совершенно не представлял, чем займусь дальше. Была у меня в то время одна э… знакомая, сокурсница, начинающая писательница. Ну ладно, да, первая любовь и всё такое! Так вот, довела меня мамзель до состояния, когда при мысли о ней зуб на зуб не попадал.

И я решил взять себя в руки. Стать серьёзным, взрослым человеком. Жениться. Причём на девушке сугубо положительной, вменяемой, в творческие дебри не лезущей и звёзд с неба не хватающей. Но где найти такое сокровище? В институте? Дохлый номер!

А надо сказать, что тогда (это был девяносто седьмой год) как раз собрался впервые связать себя узами брака Лёша, мой близкий друг. Я был приглашён на его свадьбу в качестве свидетеля. Зная о моём желании направить судьбу в спокойное русло, Лёша предупредил: свидетельницей со стороны невесты будет её подруга, девушка положительная, без вредных привычек, медсестра. В день Лёшиной свадьбы, нарядившись в купленный специально по этому случаю чёрный костюм и вооружившись букетом, с утра полетел я во Дворец бракосочетаний на Бутырскую улицу. Там, в торжественной обстановке, под марш Мендельсона молодые поставили свои подписи в регистрационной книге. Следом за ними то же самое должны были проделать два свидетеля.

Пока новобрачные расписывались, я напряжённо всматривался в табунчик невестиных подружек и гадал: может, вон та хорошенькая блондинка в салатовом платьице или эта недурная брюнетка в очках? Ну, вот и наша очередь. Я первым направился к столу и краем глаза заметил, как с противоположной стороны зала сделала шаг вперёд… ага, брюнетка! Я уже рассмотрел её довольно подробно: среднего роста, плотненькая (господи, как будто я выбираю себе не жену, а куриную тушку!), довольно симпатичная (в очках она была похожа на мою школьную учительницу литературы), грудь на месте, задница и ноги тоже. Я тут же представил её себе в просвечивающе-белом халатике, под которым, как известно, некоторые молодые медсёстры носят только лифчик и трусики… Что ж, внешне она вполне подходит. А как там у нас с душевными качествами? Должен заметить, что к характеру будущей избранницы я предъявлял следующие нехитрые требования: доброта, покладистость, а главное – отсутствие творческих амбиций. Я был сыт по горло проклятой писательницей и не хотел, чтобы в один прекрасный день жена заявила мне, что голос свыше требует её присутствия на Геликоне.

В свадебном лимузине, медленно катившем к Александровскому саду, мы перекинулись парой как бы ничего не значащих фраз. Я продолжал присматриваться. Медсестричка, оказывается, была тут не одна – амбал под два метра ростом всюду за нею таскался. Тем удивительнее было почувствовать, что она со своей стороны тоже «прощупывает» меня, время от времени бросая сквозь очки оценивающие взгляды. В садовом гроте, испещрённом пафосными надписями, мы перешли на «ты». Я решил просто не замечать сопровождавшего нас хмурого амбала, от которого, разумеется, не укрылся наш интерес друг к другу. На смотровой площадке Воробьёвых гор мы с ней уже танцевали. В банкетном зале Дома культуры МВД, куда праздничный кортеж с трудом дотащился во второй половине дня, я оттёр амбала плечом. Выпивка расслабила; приглашения на танец следовали с опасной частотой, и оба мы чувствовали (это было легко заметить по отчаянному блеску в её глазах), как события уже сами собой закрутились. Правда, выпив ещё, я вдруг обнаружил, что меня больше привлекает длинноногая раскованная девица лет тридцати, сигнализирующая мне о своём интересе совершенно недвусмысленно. С ней мы довольно непристойно протанцевали медляк: я – в рубашке навыпуск, она – прижавшись ко мне бёдрами и обвив мою шею руками. Впрочем, это оказалось даже на руку – амбал, почти дошедший до кипения, чуть поостыл. Наутро, проспавшись, я понял, что нельзя терять времени – Даша (так звали мою медсестричку) могла в любой момент уплыть в сети своего кавалера. Ещё на свадьбе я выяснил у Лёши, что она почти уже собралась замуж.

Точная последовательность дальнейших событий за давностью изгладилась в моей памяти. Помню, как мы шли вчетвером по вечерней улице – Лёша, его жена, Даша и я, – и могу только предположить, что случилось это через несколько дней после свадьбы. Даша, обходя лужу, поднялась на бордюр, а я, как рыцарь, подал ей руку. И уже не отпускал её.

Наш роман развивался стремительно. После койки в общежитии МГУ, где я бурно ссорился, мирился и кувыркался со своей прежней пассией, мягкий раскладной диван в Дашиной комнате казался мне почти библейским раем. Она жила через две улицы от меня, с родителями, но их я, по вполне понятной причине, застал дома не сразу. Вы, наверное, ждёте от меня постельных сцен. Что-нибудь о том, где, в каких позах и как часто. Что ж, это понятно и правильно. К тому же робость моя прошла вместе с молодостью, и теперь, как говорят некоторые, я превратился в циника. Но вынужден вас разочаровать: я, может, и хотел бы, да никак не могу вспомнить, какова была Даша в постели. Пытаюсь вызвать в памяти картинку её тела, и – ничего, то есть не то чтобы абсолютно, а так, ничего особенного. Ну, имелся небольшой животик, впоследствии увеличившийся вовсе не из-за беременности. Однажды я сказал ей в шутку, что разведусь, если вес её зашкалит за семьдесят кэгэ. Так оно и случилось. Но я забегаю вперёд слишком далеко.