Эрленд Лу - Мулей

12 апреля

Я изучила список самых опасных для турис­тов мест и выяснила, что в Афганистане, Ираке, Демократической Республике Конго и Сомали есть области, опасность пребывания в которых считается экстремальной. Согласно «Форбсу», это означает, что экономика умерла, местные власти коррумпированы или отсутствуют, и в целом нет ни закона, ни порядка. Самое то для меня. Афга­нистан и Ирак мне, боюсь, не потянуть. Связаться с людьми, которые похищают детей, а потом уби­вают их бесчеловечным образом под крики толпы «Аллах велик!», это уже перебор. Всему есть пре­дел. Но Африка меня влечет. Тогда я не только умру на том же континенте, что и мама с папой и Томом, но и в непосредственной близости от ме­ста их гибели. Демократическая Республика Кон­го привлекает меня больше, чем Сомали. Отчасти потому, что страны, имеющие в названии слово «демократический», почти наверняка таковыми не являются, в них царит хаос, и, что бы с тобой ни случилось, никто за это не ответит, а я как раз и не хочу, чтобы моих убийц осудили и посадили, это было бы нечестно с моей стороны, пусть про­должают в прежнем духе и не мучаются угрызе­ниями совести. Но к тому же эта часть Африки зеленая и цветущая, и там говорят по-французски. Так что я буду кое-что понимать и даже смогу сказать несколько фраз, пока наконец не попаду под перекрестный огонь соперничающих группи­ровок. Я решила поставить теперь на это. Не заморачиваться самой, а просто оказаться на пути, очутиться в роковой час в роковом месте, это не гак уж трудно, я думаю, с кем-то это происходит то и дело. Elle est morte! — будут они вопить. — Elle est morte!

13 апреля

Я продолжаю бегать ночами, а днем сплю, так что мне трудно отыскать работающее турбюро, но добрый человек на стойке администратора одолжил мне сегодня утром компьютер, и я выяснила, что «Брюссельские авиалинии» летают в Киншасу, сто­лицу Демократической Республики Конго. Правда, в столице, если верить «Форбсу», вероятность не­приятностей средняя (шкала риска такова: экстре­мальный, высокий, средний, низкий и незначитель­ный), видимо, в Киншасе мне мало что светит и придется ехать в северо-западные провинции. Зато там «Форбс» обещает экстремальные риски. «Что должен знать каждый датчанин» сообщает, что бес­порядки не прекращаются с 1998 года, когда был свергнут Мобуту Сесе Секо. Противостояние иног­да называют африканской Второй мировой, во вся­ком случае, это самый кровавый конфликт с тех пор.

Наверно, это цинично, очень цинично с моей стороны использовать столь трагическую и при­скорбную ситуацию к собственному благу, если это можно так назвать. Мне бы подумать, чем я могу им помочь, а в моей голове мысли только о том, чем они могут мне помочь. От затянувшейся тоски я стала гнусной эгоисткой.

14 апреля

Через три дня будет год, как мама, папа и Том разбились. Я давно уже места не нахожу себе от одной этой мысли. Но вчера перед сном решила, что все, пора в Конго, чтобы 17 числа у меня уже вовсю свистели пули у виска, а может, все тогда же и кончится раз и навсегда. Конечно, быть за­стреленной ровно в их годовщину было бы очень красиво, но это уж совсем по-детски и чересчур пафосно. Поэтому я отложила этот план, заменив его на Лондонский марафон., В это трудно пове­рить, но он стартует ровно 17 апреля. Вот удача так удача. И мне удалось записаться на него, хотя регистрация закончилась несколько месяцев на­зад. Я прибежала к ним в контору и стала гово­рить, насколько это для меня важно, и принявший меня дядька отказал, но потом пришла женщина, напоила меня чаем, выслушала и в конце концов согласилась меня вписать. Трагическая судьба от­крывает двери. Это полезно запомнить.

15 апреля

Вернувшись ночью с пробежки, я включила те­лефон и прослушала все оставленные за последние недели сообщения. Звонили все. Директор Хрис­тианской гимназии, Биттен, Кшиштоф и другие. Удивило сообщение от мамы Констанции, никак не ожидала. Голос у нее был очень встревоженный и она просила перезвонить ей при первой же возмож­ности, даже ночью. Я позвонила, и оказалось, что Констанция пропала, ее нет уже пять дней. Они не знают, где она. Полиция начала расследование. Я спросила, проверяли ли уже в конюшне. Да, проверили. У мамы был такой несчастный голос, что мне не осталось ничего другого, как рассказать ей, что Кшиштоф пару раз заставал Констанцию у ме­ня дома с психогейром. В трубке стало тихо, потом она спросила, кто такой психогейр. Я ответила, что это к нему я ходила говорить после гибели мамы, папы и Тома и что они с Констанцией встретились у меня в больнице после той моей маленькой не­удачи. Он психиатр, сказала я, и любит животных, а так ему лет сорок, у него жена и двое детей, он сам печет хлеб, и это пожалуй все, что я о нем знаю. Мама спросила, не думаю ли я, что у них близкие отношения, и я ответила да, потому что я правда так думаю. Она попросила меня позвонить, если Констанция объявится. Она даже вынудила меня пообещать ей это, не уверена, что сдержу обещание. Как-никак Констанции уже восемнадцать, и она вольна делать что хочет. Даже если ее родителям не нравится, что она завела роман с сорокалетним психиатром, это ее право. Более того, она может завести романы хоть с целым отделением психи­атров, и родители никак не смогут ей помешать. Такова жизнь. Большие девочки все решают сами. Потом, после стольких лет жизни в роли девочки- увлекающейся-лошадьми должна же она взбрык­нуть. Меня это не удивляет. Констанция взросле­ет. А справедливо говорится, что деревьям бывает больно, когда распускаются почки. Мама Констан­ции перезвонила попозже и сказала, что психогейр тоже пять дней как исчез. В промежутке я пого­ворила с Кшиштофом, он рассказал, что всю про­шлую неделю то и дело заходили психогейр с Кон­станцией и превратили мой дом в склад своих ве­щей и разных мелочей, которые они потихоньку приносили туда, чтобы не вызывать подозрений, так он думает. В конце концов они набили чемо­даны одеждой для пляжного отдыха, и больше он их не видел. Они не сказали, куда собираются. И не взяли с собой Финч Хаттона. Вот она, цена их хваленой любви к животным. Пока идет обыч­ная будничная жизнь, почему бы не поиграть в симпатичную зверюшку, а как только такие доб­рячки соберутся отдыхать, тут же от нее отделыва­ются. По-моему, это однозначно характеризует их не с лучшей стороны.

17 апреля

Сегодня я пробежала свой первый марафон. Солнечным днем через весь Лондон. За четыре ча­са сорок четыре минуты. 444. Почти что число Са­таны. Я устала очень, но не вусмерть. Я могла бы, наверное, бежать быстрее, но не отважилась, са­мым важным для меня было не сойти с дистанции. Потом тихим шагом вернулась в отель, чувствуя, что мама, папа и Том смотрят на меня сверху и гордятся мной. Я несколько раз взглянула в небо и подмигнула им. Это так приятно — по-детски думать, что они меня видят. И стараться ради них.

18 апреля

Прочитала в газете, что некто Раймонд умер вче­ра во время марафона. Ему было пятьдесят девять лет и он в восьмой раз участвовал в Лондонском марафоне. И в какой-то момент упал — и все, точно как папин знакомый. Сердце не выдержало. Нет бы это была я! Но я так чертовски молода. Сердце у меня наверняка в полнейшем порядке. И при не­удачном стечении обстоятельств будет биться еще лет восемьдесят. Это никуда не годится. Я обязана вмешаться. Надо ехать в Конго — под перекрест­ный огонь противоборствующих группировок.

20 апреля

Я по-прежнему в Лондоне. Этот город пред­ставляет миллион интереснейших возможностей, но я ими не пользуюсь. Только бегаю и пишу о Солнышке. Для меня это развлечение, как для дру­гих отгадывание кроссвордов. Я пишу о несчаст­ной девушке, в которую вселился Сатана. И сама не знаю, на кой ляд сдалась мне эта Солнышко. Я вообще ничего не знаю.

22 апреля

Когда я пытаюсь проследить, как работала моя мысль в последние дни, я понимаю, как психогейр стал психиатром. Безусловно, любопытно изучать этот полнейший хаос мыслей — если сам не в ра­зобранном состоянии. В течение всего нескольких часов я могу пережить совершенно разнонаправ­ленные порывы и чувства. Вот в неком экстазе я несусь по Гайд-парку и перепрыгиваю через ска­мейку только потому, что она оказалась у меня на пути, и потому, что я чувствую себя настолько лег­кой, быстрой и энергичной, что мне как будто бы ничего не стоит воспарить, а через короткое вре­мя я уже перед открытым окном в комнате, мок­рая после душа, налитая тяжестью, в мозгу бьется мысль, что стоит мне подальше перегнуться через подоконник и аккуратно разжать пальцы, как все будет кончено — в несколько секунд и, надо наде­яться, я уже ничего больше не буду чувствовать. Ну вот чем я занимаюсь? Уму непостижимо. Но мне кажется глупо кончать с собой в состоянии аффекта. Я должна быть уверена, что хочу именно этого. Но где взять такую уверенность? Я все вре­мя считала, что хочу, это придавало мне сил, мне и моим чувствам. Желать смерти — это ни с чем не сравнимо и ни на что не похоже. Такие люди становятся неуязвимы. А стоит мне подумать, что я все-таки останусь жить, как меня немедленно с головой накрывают всяческие сомнения, я начи­наю дрожать и плакать. Я уже захлопнула за со­бой дверь и обрела тем самым покой. А теперь я замечаю, что дверь прикрыта недостаточно плотно, и это меня пугает. По-настоящему, жутко пугает.