Теодор Рошак - Киномания

Ознакомительный фрагмент

— Ты видел эту картину?

— Конечно. Как только она к нам попала. В этой картинке были такие кадры — закачаешься. Ну, например, сцена в спальне. Это что-то!

— Да, Клер мне говорила.

— Она тебе его не показывала?

— Не то чтобы показывала. Я ухватил кусок последней части. Так что толком я его и не видел.

— Ну, такие кино можно и не смотреть целиком. Это как бульонный кубик для глаза. Везде одинаковой крепости.

— Вот что странно — Клер его уничтожила.

Шарки прореагировал мгновенно.

— Ничуть не удивлен. Она, наверно, от страха в штаны наложила.

— Брось ты. Ничего страшного там не было. Даже крови почти не видать.

— Я говорю об эстетических принципах. А для Клер это важнее крови. Ты видел сцену с колом в конце? Разве вся ее ин-тел-лек-туальная болтовня — не протест против такого мозгокрутства? — И потом, заметив мое любопытство: — Послушайся моего совета — никогда не говори об этом с Клер. Она тебя выкинет из своей постели. Знаю по собственному опыту.

Но я заговорил об этом с Клер — просто не мог удержаться. Я полагал, что лучше всего подойти к интересующей меня теме издалека, а потому решил, что безопаснее всего начать с Лепренса. Но не успел я произнести его фамилию, как она смерила меня таким взглядом, что я сразу же представил себя в изгнании — на кушетке в гостиной.

— Ты говоришь о том типе, что вывалился из поезда и пропал?

— Я так понимаю, что никто не знает — вывалился он или…

— Конечно, он не вываливался. Его укокошили иезуиты, да? Или испанская инквизиция? Или розенкрейцеры? Как тебе Шарки рассказал эту историю на сей раз?

— Ты хочешь сказать, он все это выдумал?

— А ты как считаешь?

— Но Лепренс-то был. Я про него нашел.

— Ну да, был. А потом исчез. И что с того? Из этого не вытекает, что его умыкнули на летающей тарелке. У меня был дядюшка — Осберт, тоже исчез. Убежал с женой мясника.

— Но со священником-то ты встречалась — с Розенцвейгом?

— Во-первых, он не был священником. Он только называл себя священником. А на самом деле был сумасшедшим. А во-вторых, заткнулся бы ты лучше, пока меня не вырвало.

— Шарки говорит, что Розенцвейг принадлежал к какой-то секте, которая преследует тебя с самого Парижа.

— Ну конечно! Это потому, что я знаю тайну тридцати девяти ступенек{80}.

— Так преследует или нет?

— Пару раз кто-то тут объявлялся…

— И тебя это не беспокоит?

— Если бы я беспокоилась из-за каждого сумасшедшего, который заглядывает в «Классик»…

— А этот тип — Розенцвейг — он разве не пытался убить Анри Ланглуа?

— Ну пытался… Скажем так, мне нравится ходить по краю.

— Шарки говорит, ты с ним пару раз круто поспорила. Вот я и подумал…

— Поспорила! Буду я тратить время — спорить с психами. Моя работа состояла в том, чтобы вышвыривать его из Синематеки каждый раз, когда он там появлялся. Этот тип кидался всякой дрянью в экран, мерзавец!

— Значит, ты считаешь, Шарки болтает попусту?

— Ха! Он что, рассказывал тебе о мальтийском кресте?

— Ну да.

— Знаешь, что это? Это его способ соблазнения. Он таким образом девиц клеит. Все равно что его байка про гонки подводных лодок. «Идем в проекционную, я тебе покажу мальтийский крест. Ох-ох-ох, ну и жара тут. Ты бы разделась немного». Обычно это действует на застенчивых девственниц, если они заядлые киноманки. — Клер подозрительно покосилась на меня, — Не знаю, что ему от тебя надо, но если он пригласит тебя в душ после кино, ты хорошенько подумай.

— Шарки говорит, Розенцвейг интересовался этим вампирским фильмом, что ты здесь смотрела, — «Пир неумерших».

— Шарки так говорит? А мы что, должны внимать каждой его глупости? — В ее голосе послышались нотки раздражения.

— Я просто подумал…

— Еще три слова, и пару недель будешь думать на кушетке в гостиной, — Сказав это, она повернулась на другой бок, свернулась, как еж, и натянула одеяло себе на голову.

Больше я никогда не поминал при ней наших с Шарки разговоров, но я взял у него ту книгу, которую он обозвал «крупнокалиберной наукой». Оказалось, что это толстенная книжища на газетной бумаге и в мягкой обложке с безвкусной картинкой: мрачные средневековые рыцари бичуют свои полуобнаженные жертвы и ставят на них клейма. Буквы названия — «Ужас тамплиеров» — были составлены из кинжалов, с которых сочилась кровь. Обложка вещала: «Теперь об этом можно рассказать». «Полное издание — подлинная история, от которой кровь стынет в жилах». Естественно — что еще можно было найти в библиотеке Дона Шарки. Что касается автора, то он был упомянут микроскопическим шрифтом на заднике. «Сокращенную версию подготовил к печати Ж. Делавиль Леру». Несмотря на сенсационные обещания, напечатанный под обрез текст перевода оставался простым, временами даже скучноватым собранием фактов. В течение нескольких месяцев я то принимался читать, то откладывал книгу, но все же одолел ее до конца. И черт меня возьми — история и в самом деле была хороша.

Глава 4

«Венецианский пурпур»

Голос по телефону был настолько придыхательно-конфиденциальный, что Клер решила — сейчас начнется что-нибудь неприличное.

— Кто вы такой, черт возьми? — подозрительно спрашивала она, — Марсель? Какой еще Марсель?

— Марсель. Личный секретарь Чипси Голденстоуна.

— А, — сказала Клер, и в тоне ее послышалось отвращения не меньше, чем при разговоре с каким-нибудь отвратительным фатом.

— Чипси хотел поставить вас в известность, что у него в субботу в час дня собирается несколько intime[11] друзей. Он собирается устроить показ выставленных кинематографических ценностей из обширной коллекции его покойного отца. Мы надеемся, что вы сможете к нам присоединиться.

— Выставленные ценности — значит, выставленные на продажу, — сказала Клер, — Бесплатных удовольствий от Чипси не дождешься.

— Да, можно сказать и так.

— Значит, Чипси хочет нажиться на том, что награбил его старик. Так, а сколько времени папочка Голдштейн уже гниет в земле? Неделю?

— Мистер Айра Голдштейн скончался месяц назад.

— Так давно? Послушайте, Марсель, боюсь, я не приобретатель кинематографических ценностей — если только они не включают и фильмы.

— Включают, включают. Довольно большой выбор.

За какую-то долю секунды безразличие Клер сменилось жгучим интересом.

— Вы это серьезно? — спросила она.

— Абсолютно. Вам, наверно, известно, что мистер Голдштейн pere[12] был страстным собирателем фильмов.

— Я знаю, знаю.

— Это строго конфиденциально. Большая часть фильмов мистера Голдштейна будет предложена для продажи в субботу самым intime друзьям Чипси.

— В том числе и мне?

— Полагаю, да. Вы в списке приглашенных.

— Я приду, — пообещала Клер. Потом, сияя от возбуждения, она повернулась ко мне. — Коллекция Голдштейна продается, — объявила она.

Когда некролог Айры Голдштейна появился в газетах, Клер уделила ему внимания не больше, чем прогнозу погоды. Киномагнаты вроде Голдштейна-старшего были частью того мира, который она презирала. Но когда секретарь Чипси сообщил, что будут продаваться кинофильмы, она сделала стойку и взяла это на заметку. По слухам, у старика Айры была крупнейшая частная фильмотека, находившаяся в семейном хранилище. Клер внимательно следила за такими коллекциями; она утверждала, что знает обо всех больших собраниях такого рода в стране и о многих за границей. Если она узнавала о распродажах или аукционах фильмов, то непременно отправлялась на эти мероприятия. Даже если она не могла себе позволить купить — а она таки никогда не могла себе это позволить, — полезно было знать, кто чем владеет на тот случай, если у владельца возникнет желание сдавать ленту напрокат. В чем причина ее особого интереса к фильмам Айры Голдштейна, догадаться было нетрудно. Всем было известно, что он никогда не давал ленты напрокат, никогда не устраивал показов. Держал он свои фильмы в чисто спекулятивных целях и говорил о них только с другими (всегда богатыми) собирателями. Из-за этого его коллекция была окружена ореолом таинственности, и только теперь он начинал рассеиваться. Клер ни за что не упустила бы шанса познакомиться с коллекцией Голдштейна — разве что если бы угодила в больницу.

Я и не предполагал, что хоть что-то, связанное с Чипси Голденстоуном, может вызвать у Клер такой интерес, и уж меньше всего в том случае, если придется вдобавок заявить о себе как об одном из его intime друзей. Чипси принадлежал к наиболее экзотической поросли местного киносообщества. Его имя несколько раз упоминалось при мне в разговорах между Клер и Шарки, и я в конце концов спросил, кто это такой.