Джеймс Джойс - Собрание ранней прозы

Предложение исходило от одного из лидеров Ирландского литературного возрождения, и начинающий литератор охотно воспользовался случайным шансом. Но в жизни гения, как настаивает Джеймс Джойс, нет места случайности, «все его блуждания — врата открытия». Если же изъясняться не столь возвышенно, то мы скажем, что молодой Джойс сумел превратить случайный шанс в решающую ступень своего писательского становления. На основе малого предложения немедленно вырастает крупный и самостоятельный замысел. Уже в начале июля Константину Каррену, университетскому другу Джойса, пишется такое письмо:

Дорогой Каррен. Неоценимо! Тысяча благодарностей! Я закончил жуткую главу, на сто две страницы, и теперь книга у Рассела. Через неделю я пришлю тебе эту главу. Я сочиняю серию эпиклезов — числом десять — для одной газеты. Первый уже закончен. Всю серию я назову «Дублинцы», чтобы дать возможность разгадать душу этой гемиплегии[147] или этого паралича, который многие принимают за город. В скором времени ожидай роскошного издания всех моих лимериков. Следующие сочиняются.

Книга, о которой здесь речь, — «Герой Стивен», бурно писавшийся еще с зимы, но оставшийся тем не менее только неизданной, «виртуальной» прозой. Инициалы в конце письма означают «Стивен Дедал», псевдоним, под которым вскоре появятся и первые «эпиклезы». Эпиклезис — литургический термин, призывание Духа Святого снизойти на Святые Дары, хлеб и вино, и их претворить в Тело и Кровь Христовы. Два вычурных и, казалось бы, абсолютно посторонних слова, эпиклезис и гемиплегия, на поверку сгущенно выражают готовую и очень цельную концепцию художественного замысла. Писатель замышляет цикл рассказов, в которых будет выражена душа Дублина — города, который взгляду художника видится как феномен паралича, полного или одностороннего. И это выражение души средствами искусства, эстетический акт, есть действие высших сил, если угодно, священнодействие, «эпиклезис»: как видим, здесь налицо то самое замещение религии искусством, поставление искусства на место религии, что составляет суть духовного переворота, совершившегося с художником в юности. Заявленная термином литургическая параллель со всей отчетливостью утверждается в общении с братом Станни: «Тебе не кажется, что есть сходство между тайной Мессы и тем, что я пытаюсь делать… претворяя хлеб обыденной жизни в нечто, имеющее собственную и непреходящую жизнь в искусстве (artistic life)?»[148] Другим знаковым словом, столь же наглядно показывающим замену религии Христа религией искусства, служит у Джойса «эпифания».

Писательскому темпераменту Джойса свойствен бурный старт. Невзирая на сложные обстоятельства, на отъезд из страны 9 октября 1904 г., на прекращение публикации цикла после трех первых «эпиклезов», — «Дублинцы» создаются неутомимо, параллельно с «Героем Стивеном»; но если последний постепенно начинает казаться неудачным и не доводится до конца, то «Дублинцы» благополучно достигают завершения. На пути к нему они, однако, также не избегают творческих кризисов.

Первоначально намеченное число «эпиклезов» — десять. Затем это число возрастает до двенадцати; и осенью 1905 г. автор пишет из Триеста лондонскому издателю Гранту Ричардсу, предлагая сборник к изданию: «Моя вторая законченная книга[149] называется „Дублинцы“. Это последовательность из двенадцати коротких новелл. Возможно, вы решите, что она может иметь коммерческий успех». В это же время он сообщает брату Станиславу, как видится ему строение сборника: «Рассказы идут в следующем порядке: „Сестры“, „Встреча“ и еще один[150], — это истории из моего детства; „Пансион“, „После гонок“ и „Эвелин“ — истории из отрочества; „Земля“, „Взаимные дополнения“ и „Печальное происшествие“ — взрослые рассказы; „День плюща в Зале Заседаний“, „Мать“ и последний рассказ в книге[151] — истории из общественной жизни Дублина. Когда подумаешь, что Дублин служит столицей уже тысячи лет, что это — „второй“ город Британской Империи, что он почти втрое больше Венеции, — странным кажется, что ни один художник до сих пор не представил его миру» (письмо от 24 сентября 1905 г.). В своей основе эта простая схема сохранилась и в окончательной форме сборника, в которой он ныне известен нам. В феврале 1906 г. к дюжине добавляется новый рассказ, «Два кавалера», и автор предлагает его прислать издателю, «если только число тринадцать не будит в вас суеверных опасений»; а весьма вскоре, в апреле, возникает еще один рассказ, «Облачко». Место им находится без труда: «Два кавалера» помещаются рядом с «Пансионом», «Облачко» — с «Взаимными дополнениями», поскольку в обоих случаях имеются явственные переклички.

So far so good. Хотя тут и там в рассказах «Дублинцев» видна еще печать раннего периода с его внешними заданиями, идейными и техническими, с отработкою приемов письма, — здесь, без сомнения, также налицо новое и оригинальное видение самого жанра рассказа, проведенное сильно и уверенно (и неоспоримо родственное новеллистике Чехова[152]). У художника были все основания считать родившийся цикл новелл творческою удачей. И тем не менее — в творческой истории книги тут же настают трудности. Автора не покидает ощущение, что его труд еще не имеет последней завершенности, ему чего-то недостает; и мысль его продолжает продуцировать идеи и замыслы, связанные с формой рассказа. Первый из таких замыслов не продвинулся никуда, но тем не менее стал поздней широко известен, ибо для нового рассказа Джойс наметил имя «Улисс» — и теперь этот замысел считают самым ранним истоком великого романа. Вся история его — пунктир из кратких сообщений в письмах к Станни:

30 сентября 1906 г., постскриптум к открытке: «В уме у меня новый рассказ для „Дублинцев“. Он будет про мистера Хантера».

13 ноября 1906 г.: «Я собрался начать рассказ „Улисс“, но сейчас слишком много дел… А что ты думаешь о таком названии рассказа про Хантера?»

3 декабря 1906 г.: «Пиши мне также про Хантера».

6 февраля 1907 г.: «„Улисс“ так никуда и не пошел дальше названия».

Последний вердикт оказался поспешен. Альфред X. Хантер, дублинский еврей, которому, по слухам, изменяла жена, внес явный вклад в образ Леопольда Блума; и уже в конце написания романа Джойс снова спрашивает о нем, на сей раз — у своей тетушки Джозефины Мерри: «Что ты знаешь про Хантера, который жил на Клонлифф-роуд?» (письмо от 14 октября 1921 г.).

Следом за идеей «Улисса» у художника возникает целый букет других идей для рассказов. Письма к брату в начале 1907 г. говорят о родившихся «идеях трех или четырех маленьких бессмертных новелл», указывают и их названия: «Тайная вечеря», «Улица», «Никакого выхода», «Мщение», «Катарсис». С этими идеями ассоциируется и план, который сообщался брату еще летом 1905 г.: «Я имею намерение закончить „Дублинцев“ к концу года и продолжить их книгой „Провинциалы“» (письмо от 12 июля 1905 г.). Не случайно, что в этот же период изобилия бродящих идей он раскрывает брату ходы своего писательского воображения: «Странно, откуда берутся идеи для рассказов. Маленький глупый Вудмен доставил мне „Пансион“, Ферреро — „Двух кавалеров“[153]. Другие пришли от меня самого или от чего-то услышанного. Сейчас у меня что-то такое варится в голове, но вообще зима у меня закрытый сезон» (письмо от 11 февраля 1907 г.). Но все перечисленные рассказы, равно как и сборник «Провинциалы», никогда не материализовались. Все проекты и колебания этого периода нашли свое разрешение в том же 1907 г., в создании «Мертвых».

Издательские проблемы разрешались дольше и были болезненней. Мытарства рукописи «Дублинцев» поражают воображение; укажем кратко главные вехи их. 3 декабря 1905 г. рукопись (из двенадцати рассказов) послана лондонскому издателю Гранту Ричардсу. В феврале 1906 г. между ним и автором заключается контракт, предполагающий издание уже 14 рассказов. Вскоре, однако, печатник отказывается их набирать, опасаясь преследования за их «безнравственность» (по английскому закону вина была бы возложена на него равно с издателем). После изнурительных дискуссий в октябре 1906 г. рукопись была возвращена автору. В следующие два года Джойс пытается найти другие контакты и наконец после длительной переписки, во время своего визита в Дублин летом 1909 г., он заключает контракт с дублинским издательством «Маунзл», одним из руководителей которого был литератор Джордж Робертс, давний его знакомый. Сроком публикации определен был июль 1910 г., но задолго до этой даты издатели начали требовать изменений и купюр. Последовала новая серия дискуссий, еще более изнурительная и долгая, растянувшаяся до 1912 г. В конце концов, однако, в период третьего и последнего визита Джойса на родину летом 1912 г. тираж книги был отпечатан. Тем не менее он не вышел в свет. В последний момент издатели выставили новые требования, а когда соглашение по ним было достигнуто, на сцену вновь выступил печатник, и очень решительно: он попросту объявил, что весь тираж будет уничтожен. Что и было проделано. Казнь книги стала подлинной и тяжелой травмой для автора. В тот же день, 11 сентября 1912 г., он покинул Ирландию, чтобы никогда уже не вернуться. Сразу же за событием он выразил все, что думал по его поводу, в резком стихотворном памфлете «Газ из горелки».